журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg
kiev-raduga  12.06.2012 10:40:03

Сергей Черепанов. Воскресенье (окончание)

У тети Вали

В магазин к тёте Вале мы сегодня идем по делу – покупать сандалики. Да-да, в воскресенье.

– Они работают. Для плана, – говорит Яша. – Полпроцента недобрали. А завтра уже первое число. Ты ж понимаешь, Софа, – премия, переходящее знамя под угрозой!

– И как они на этом ге его делают, ума не приложу? Кто придет, кто купит?

– Им дали немного рижской. Для плана. Валя сказала, буквально пару пар. А не хватит–что делать–сами продавцы и докупят, а завтра – сдадут обратно. Завтра уже первое число, новый месяц. Ну?!

– Кукольная комедия! Честное слово!

И мы идем. Сандалики мне нужны, как воздух. Летом мы снова поедем в Пуховку, а там без сандалий ребенку шагу ступить нельзя, песок так и печет, так и печет, как раскаленный. Я знаю, какие надо, такие как у Алика, с тремя перепонками, а не с одной. С одной – это у девчонок, это – девчачии, а у мальчиков посередине должна быть такая средняя, в которую девчачья вставляется. Я уже сто раз бабушке говорил, как правильно, а какие девчачии. Дедушка тоже знает, но он мне купит навырост, а они будут болтаться, и придется засовывать вату, как в галоши на валенки, чтобы не спадали. И в них хуже бегать, потому что спадают, очень стыдно, когда спадают и вата вываливается.

– Вот, – говорит тихонько тетя, – я для вас оставила. Это рижские.

И дедушка, – благо, что в магазине никого, кроме нас, нет, и можно смело не бояться, что кто-то увидит, и начнет спрашивать такие же, а если ей скажут – «это последняя пара» – стоять над душой, говорить «если вам не подойдет, мы заберем», намекая тете Вале, «что мне ваши штучки известны, что у нее самой брат в ОБэХаэСэС, что она и не таких выводила на чистую воду» – то есть стоять над душой, нагло, упорно – и придется брать, платить, нести домой, выслушивать от бабушки и назавтра иметь мороку идти и менять, – Яша правый дает мне, а второй – левый – начинает мять, царапать ногтем по шву. – Прошитые? – Рижские, – повторяет тетя Валя одобряюще, и дедушка сдержанно кивает, мол, рижские, ясно, не одесса, не ереван.

Сандалик мне велик. Я нажимаю сверху, там, где должен быть большой палец, и кажется его нет вообще, кажется он ампутирован, такая большая яма, стыдная, потому что вата тоже проваливается, и видно. Такие носят малые. А я уже большой. Мне пять–шестой. Лет. Это значит – если лет – уже большой. Пять лет, шесть лет. А если года – два года, три года, четыре года – это малые.

– А «Скорохода» нет? – спрашиваю я тихонько у Яши, но тетя все слышит. – Какой умный мальчик! – удивляется она, и тут же, спохватившись, добавляет, мол, что же тут удивляться, и смотрит на дедушку, – не велики? Есть на размер меньше.

Дедушка мнет левый, смотрит на меня, снова мнет.

– За лето сносит… Принесите, Валечка, двадцать восьмой.

И гладит меня по головке.

Из послесловия

В характеристиках, выданных Яше и на 404–ом, и на 545–ом нет ни слова о беспощадности к врагам, о железной руке. Не был он ни лектором, ни пропагандистом. «Политически грамотен. Делу Ленина–Сталина предан. Принципиальный, ответственный…» Приевшиеся, ничего не значащие слова. И только в характеристике парторга ЦК на 614–ом (патронзавод в Саратове) над красной размашистой подписью читаю – «дельный руководитель».

– Я не помню, – говорил дядя Саша, – чтобы папа кому-то угрожал или агитировал. Он сразу приступал к делу, то есть выяснял, сначала в общих чертах, потом детально, что необходимо, какие утыкания, и чем он может помочь конкретно. И помогал, и дотошно разбирался, что помешало, отделяя при этом болтунов и бездарей, решительно заменяя на дельных, толковых. «Дельный». Это слово папа любил. Этим все сказано.»

А я думаю – не все.

«Людей надо подкормить.» Из этих трех слов Яша выделял глагол. Ни «людей», заметьте, ни абстрактный призыв к гуманизму. И даже не план–закон, вшитый в его сознание наречием «надо» и расстрельной должностью. А – «кормить» – первое дело семейного человека, добытчика. Не бить, не любить – а кормить, вкладывая, как бабушки и прабабушки, как кормящяя мама, – то есть – природно, но и качественно, со знанием дела, мастерски, так в идеале, как, допустим, организовано в Раю. Потому что – «не хлебом единым жив человек», а рабочий воензавода – тем более. Не говоря уже о семье, не говоря уже о внуке.

Кукольная комедия

Мы идем мимо кукольного театра. В одной руке у меня коробка с новыми сандаликами, в другой – петушок. Можно не спешить, а Яша ускоряет шаги…

Раз в месяц Яша приходит домой поздно.

– Ну что, – спрашивает Соня, – как прошло?

– А–а… – говоритЯша, – кукольная комедия.Не о чем говорить.Болтуны…

Слова эти ронялись без особых эмоций, и я не задумывался о том, почему Яша каждый месяц ходит в кукольный театр на одно и то же представление, ходит без удовольствия и рассказывать не любит. И меня мама водила, и мне эти волки–зайцы не понравились. Но я бы назвал спектакль иначе – не «Болтуны», а «Пискуны», – потому что и зайцы и волки пищали истеричными женскими голосами, как тот несчастный кот-в-сапогах, которого играла толстая тетка с усами, и всем было видно, что кот – тетка, толстая, немолодая, писклявая.

Яше рассказывать не хотелось, но Соня требовала. И он говорил, говорил, Соня подливала, возмущение росло, мелькали какие–то «Галины, Полины, Сегуты». Волки, зайцы. И выскочка Шкловер сверкал кощеевым глазом – вузовским значком. (А Яша такого значка не имел.) И дикт вибрировал, бубнил, навевая сон…

Повзрослев, я узнал, что речь шла совсем не о кукольном театре, а о заседании парткома. Яков Исакович Бедеров и в партийных рядах ниже члена бюро не опускался и в министерстве, и в артели инвалидов, а в Чкалове дошел до зам.парторга ЦК ВКП(б) и этого было вполне достаточно, чтобы объяснить, почему места отправления религиозных культов он обходил десятой дорогой, и мимо здания бывшей синагоги, а тогда – Центрального театра кукол им. В.И.Ленина (что на углу Рогнединской и Шота Руставели) дедушка проходил, отворачиваясь и ускоряя шаги…

Дуся, дворничиха, ходила в церковь. Каждое воскресенье, с утра, надевала белый платочек и уходила.

– Молится ходит, – сказала Надька, – Знаешь кому?

Я не знал. И не знал, что значит «молиться».

– Бога просит, – сказала Соня. – Сама споила, а теперь бегает.

Не думаю, чтобы я что-нибудь понял. Бог..? Кто его знает… Где-тов глубине мелькала золотая рыбка. А Надька говорила – на небе живет… Но бегать куда-то, просить кого-то… Во-первых, можно самому накопить, или выстрогать. А во-вторых, что я, попрошайка что ли какой-то?!

У бабушки к нему – свое отношение.           «Хорошо… – говорит она, – Покажите мне его! Не можете? – Соня знала, что говорит.– Не можете… Прячется от людей… Конечно, такое допустить! Я понимаю, война. А Володю за что? Конь убивает человека. Не волк, не лев, а лошадь. Нет, хуже – лошенок-жеребенок убивает ребенка. Где такое видано? За какие грехи? Что он видел в 12лет?»!

Нет, ни в какую церковь Соня никогда не ходила. И детей воспитала так. И хотя мне, уходящему на экзамен, вдогонку шептала «Шма Исроэл…» – на моё любопытство отмахивалась: – А-а, это по–цыгански.» И продолжать не хотела. Вот и Яша никогда Его не упоминал, не божился, а вместо молитвы лизнет большой палец у запястья (то самое место, куда Соне торговки капают сметану на пробу) – лизнет и другой ладонью сотрет, и так трижды, объясняя, «что так бабушка делала на здоровье, на счастье». И я не задумывался, зачем, и какой в этом смысл, и о какой бабушке идет речь – впрочем, не о моей Соне точно. Нет, и Яша – ответработник и партиец – к небесному ведомству касательства не имел, в субботу работал, кушал все без постов и кошерных запретов. И никаких церквей вместе со мной не посещал, более того – обходил.И какая, в сущности, религия, если за это грозило – «минимум «строгач» по партийной линии, это минимум, а, не взирая на ордена, – положишь билет и под зад коленом.»

Тем более, – «Бога нет – раз ракета полетела.»

Но два раза в год…

– Что ты творишь!? – шептала Соня за перегородкой – Ты думаешь, поднял воротник и тебя не узнают?! Ты думаешь, бирюльки тебя спасут… Ты забыл, кто ты такой! Куда! За одно это слово они тебя сразу ненавидят больше. «Он должен…» А дети? Какое продвижение? Какая будущность – сын сиониста, не дай бог. Посмотри на ребенка – такой больной. И ты хочешь оставить его без куска хлеба?

Но Яша, опуская пониже поля шляпы, говорил:

– Ты ж понимаешь – я должен. Хотя бы два раза в год. Ты ж понимаешь.

Разговор на этом заканчивался.Яша поднимал воротник и уходил, как выяснилось теперь,в синагогу, но не в ту, где был кукольный, а на Подол. Два раза в год. И бабушка ждала его, выглядывая в окно. И не ругалась, и не спрашивала ни о чем, когда он возвращался. Я не помню, садились ли старики пить чай, говорили или молчали, ложились ли спать раньше. Помню тишину.

Из послесловия

«Да, – сказал дядя Саша, поглаживая, пробуя фактуру ткани, – жмых, барак… Чкалов, я помню…

Папа нашел нас, и мы переехали в общежитие сельхозтехникума, на первый этаж, в маленькую восьмиметровую комнатушку. Две кровати, шифоньер. А главное – печка. Это было счастье, люди жили в бараках, в холоде, а у нас была печка.

И вот однажды вечером – стук в дверь. На пороге – Маруся (Сонина сестра), с двумя малыми детьми. Стоят, замерзшие, плачут. Что такое? Получили ордер на вселение, как эвакуированные, на уплотнение, в один дом. Пришли, а хозяин на порог не пустил. – А, жиды, – говорит, – пошли вон! И выгнал. Он здесь начальник, работает в милиции…

– А ордер показывали?

– Я не успела. Он стал кричать…

– Хорошо, – сказал Яша, – разберемся.

И назавтра пошел к нему, с ордером, поговорить, объяснить. А тот снова, с порога – «уплотнению не подлежу, жиды, сволочи…»

– Хорошо, – сказал Яша. И в горкоме объяснил, что «эвакуация, как часть сталинского мобилизационного плана, есть закон военного времени, за невыполнение которого…»

 На второй день милиционера отправили на фронт. И Марусю с детьми вселили на освободившееся место.

Но прошел месяц – и снова плач под дверью. Снова Маруся. Стоит с детьми, с чемоданчиком. – Пришла, говорит, им похоронка. Не могу… Боюсь…

И папа снова хлопотал, устраивал.»

Злата

 1

Обычно бабушка поправляет мне шарфик, если это зима, и говорит, чтобы идти не по лужам, если весна или осень, но сейчас май, почти лето, и мы с Яшей одеты, надели костюм и костюмчик, очень похожие, коричневые, только у Яши двубортный, зато у меня из чертовой кожи, и туфли в тон, только у Яши чешские, а у меня зато «Скороход», и все похожее остальное, и галстук и галстучек, только у Яши с булавкой, а у меня – так. И два носовых платка – выстиранных и выглаженных, вручаемых Яше.

– Цвай-пара! – говорит Соня одобрительно, переводя взгляд то на меня, то на Яшу, – и вдруг спохватывается, бежит на кухню и выносит нам по чашке компота на дорожку. И хотя мы уже одеты, но садимся и пьем. На третий день компот из сухофруктов это что-то с чем-то, даже без златыных коржиков, которые тут же и появляются. И мы оба пьем, пьем молча, сосредоточенно, чтобы не залиться.

Компот, между прочим, Соня тоже делает по златыному рецепту, где главное правильно выбрать груши сушку обязательно цельные и чернослив, и большой сахарный изюм, и яблоки не замученные, лучше всего антоновку, и добавить лимонную цедру или сок и настоящий мед.

Да разве только компот? А холодное из петуха, а коржи с маком, а снежки? – Кто научил? – Злата. А подсинивать белые рубашки Яше, а вывешивать подушки на балконе в мороз? А утку в утятнице, а бурлящее жаркое в горшочках, а варенец, а блины со сметаной, а сливочное масло на носик клизмы для ребенка…

Я прислушивался к кухонному хору, к голосам, перемежаемым лязгом, шипеньем и бульканьем, и мне казалось к бабушкиному и маминому прибавляется не только пупкино мяуканье, но и еще чей-то голосок, бабушкиной мамы или маминой бабушки, а возможно, и Яшиной тоже «мамы» – так он её называл.

Для меня же голосок этот более полувека оставался безымянным. Косвенно различимым в рецептах, способах выглаживания платочков, и словечках стандартного евронабора – «цимес, тухес, шлымазл», – нет-нет, а вылетающих и порхающих по дому.

Своего отца Соня вспоминала охотно. Огромный, во всю дверь. Красавец. Управляющий имением. Выкрест. А вот о маме говорить не хотела, вопросов даже не любила. Не рассказывала. По имени не называла. Ну что ж, думал я, нет, так нет. Вернее – и не думал, и не спрашивал. Злату я не застал. Хотя, утверждать, что мы разминулись, я тоже не могу. Её не стало в мае, а я родился в октябре того же, 1955. Мне кажется, я чувствовал, как она заносила котлетки, свеженькие, Неличке. Поджаренные только что, свеженькие, с лучком и белой на молочке булкой. Заносила, кормила маму, осторожно трогала живот. Тоже ждала, тоже беспокоилась и переживала.

2           

Скандал был страшный. С криками на весь дом, на всю улицу, когда Соня забывалась, и стекла, и диктовая перегородка, отделявшая кухню от спальни, дрожала и вибрировала и вдруг, опомнившись, переходила она на шепот, волнами, будто кто-то вращал ручку «громкости» резко – то вправо, то влево, – и казалось, все, откричала, а старческий голосок снова – Что я такого сказала? – плачущий голосок – Что я такого? – И Соня – Что??? (ручку вправо) Она еще спрашивает!! – снова задыхаясь от возмущения – Ты ж меня в гроб! В могилу! – Ты всех нас (ручку влево) – И в доме прислушивались, ожидая новой волны криков и проклятий.

Мама была беременна мной. И сейчас мне кажется, что и я слышал эти крики идрожь. Мы лежали, прислушиваясь за диктом, валы валили, Соня металась – и вдруг там что-то упало, звякнуло тупо – и я, зная финал, задохнулся от страха, но там зарыдали вголос, заплакали, а мама даже слезы не проронила, ей на сохранении волноваться нельзя.

Нет, это, слава богу, была не линза от телевизора, его купят только через три года, это былабутыль с наливкой, которуюжалко, конечно и сейчас, а еще год назад жалко не было, ведь я ничего не знал ни об этом скандале, ни о моей прабабке Злате, бабушкиной маме и маминой бабушке. Сейчас же я не только слышу, но и вижу съежившуюся в углу старуху, которую хлещут криками и шепотом.А вмешаться, увы, не могу.

Через месяц после скандала 13 мая 1955 года Златы Яковлевны Гринберг не стало. Ее хоронили отсюда, из дома на Жилянской и положили,наверное, как положено, с табличкой от безутешных детей и внуков, но ни мама, ее внучка, ни мамин брат – в похоронах участия не принимали и не знали, ни где лежит, ничего, и ни разу не ходили туда, потому что Соня запретила, запретила категорически, и все подчинились.

  3

О том, что у бабушки была мама, я как-тоне думал. Даже, когда стало ясно, – что настоящая Сонина фамилия – не Алексеева, а Гринберг, и отчество не Михайловна, а Моисеевна, я все равно называл бабушку Соня, а не Сура, потому что это ее раздражало до самых последних дней.

Я припомнил, что в середине 60-ых, когда старики взяли меня с собой в Кисловодск, бабушку у входа в бювет узнал какой-тодядька, воскликнув:

– Софа! Гринберг!

А бабушка вспыхнула, закричала, что «знать его не знает, и нечего приставать к незнакомым людям.» Он смешался, принялся доказывать: – Как же… мы же… я сын Белецкого, вы у нас пошивали пальто, и костюмчик, помните, электрик? Я помню…

Но тут, видя бабушкино состояние, вмешался Яша, и прогнал его, полного недоумения и, как выяснилось теперь, незаслуженно обиженного.

И был 1957-ой, когда из академии, где учился мойотец, вычистили всех на «-цкий». Они сейчас помнит их фамилии: Ветвицкий, Семидоцкий, Шехоцкий, Хруцкий… Вычистили за «подозрение в скрытом еврействе». Тогда и ходил за ним особист Максимов, и все приставал:

– Признайся, Черепанов, ведь ты женат на еврейке!

– Нет. – отвечал отец. И твердо повторял: – Нет, на русской.

И боялся, что тот потребует документ, свидетельство о рождении. В котором, хотя и было уже записано, что мать – Софья Михайловна Алексеева – русская, но папа-то, Яков Исакович Бедеров, еврей. А отец в анкете писал – Исаевич, а не Исакович, и тоже – русский. Это был прямой подлог, подтасовка, за которое отчислением бы не обошлись, дело вырисовывалось даже не уголовное, а политическое.

Что уже говорить о 1955, о ранней весне с неизвестной еще никому оттепелью, когда Злата вышла во двор и, разговорившись с Бабой Хаей, видимо безо всякой задней мысли, сказала:

– Ой, кого вы слушаете, какая она Алексеева, она – Гринберг, как и я.

И Соня это услышала. На второй же день, от Цаповецкой, в лицах. И о том, как Баба Хая тут же донесла до Тарановой. И та прищурилась. И даже если учесть, что Тарановы временно не «стучали», – был в доме такой слух, – где гарантия, что завтра она или он не напишут? И не начнут копать, и не достанут, не приведи господи, из полтавского или чкаловского архивов документы на Гринберг, по отцу – Моисеевну, и по имени – Сура?

И дальше что? Кисловодск? А там уже другие паспорта, непохожие, те, что выправил бабушке и детям Вася Орлов, дедушкин друг, начальник милиции. Выправил еще в 1946-ом, когда о «деле врачей» и мысли ни у кого не было. Выправил – как чувствовал. И дальше?.. Что?

  4

– Сегодня – тринадцатое. – говорит Яша, и бабушка кивает.

– Шесть лет. – говорит Яша. – Поедешь?

Бабушка не отвечает. Будто не слышит.

– Ты представляешь, – она мне кричала – «Не надо было задевать.» Нет, ты слышишь? – «Не надо было задевать.» Я задеваю. Кого? Эту торговку? Я?! Как будто здесь не знают, кто она и что она?!

И что я сказала? «Кот в сапогах.» Большое дело. Я же не сказала торговка или сука паршивая, или полицайская сука? – «Котигорошко!» – что ж тут такого? Что я сказала? Если у нее каблуки длиннее, чем ноги. И все, что она не наденет – как на покойнике. Что я – кому-то открыла Америку? Или я должна была унижаться, лебезить? Перед кем? Кто она такая?! Жена управдома. Агицим паровоз! Я наживаю врагов! Такое сказать! – продолжает Соня возмущаться, но уже по инерции, не распаляя и не накручивая себя, и Яша молча кивает, соглашается.

– После обеда поеду. – говорит бабушка. – «Я задеваю!..»

  5

Теперь я знаю точно: те, кого уже нет с нами, продолжают своё пребывание здесь, в доме, потому что скучают, и им хочется посмотреть на детей, и внуков, и правнуков. Вот и Злата, наверное, гладила невидимым утюжком призрачные платочки, и, сложив в стопочку, прятала в шкаф. Или разобрав дунайку (Яша достал), выбирала для меня кусочки без костей, и украшала ими масло на бутерброде и подкладывала тихонько на тарелку рядом с бабушкиным, реальным. Или бежала на кухню, чтобы первая вынести нам компоту, две чашки, нехолодного, перехватить на дорожку. Все знали: златын компот из сухофруктов – это «что-то с чем–то!» Да разве ж только это?! А гоголь-моголь с какао?! А яблочко натереть на мелкой тёрке и для нежности посыпать корицей? А кочерыжку, капустную, мне, грызть…

Ну что ж, что не поминали. Такая была жизнь. В конце концов, кто Соню всему научил, как не она.

6

Златыну могилку я все-таки нашел. Искал и на Байковом, и на Берковцах, а оказалось – положили ее на Куреневском, закрытом с 1957-го. Родство-то я подтвердить не мог, но люди помогли, почувствовали, наверное, что я должен, обязан найти.

Все вокруг заросло. Плита покосилась, корни каких-то незаметных деревьев выжали, приподняли ее, и накладная мраморная табличка в центре плиты дала трещину, угол откололся как раз там, где была надпись «от безутешных детей и (трещина) внуков.»

Понятно, что участок мы облагородили, плиту поправили. И табличку склеили так, что трещина практически исчезла.

– А твоя мечта исполнилась? – спросил голосок.

– Какая?

– Ты что?! – немецкая импортная электрическая дорога! Кто деньги собирал по утрам? И я давала. То есть наказала Яше, как все, чтобы помнил.

– Так это твои десять копеек? А я думал…

– Что? Какие десять копеек! Я сказала – рубель, рубель давать. А они и здесь?!..

– Да – нет! Деноминация была. Это государство меняло. Яша…

– Что Яшка? Как был тютей… Суркины козни. И не говорите мне! Родная дочь… Боже, она задевает, а все на мою голову, – запричитал старческий голосок.

– Кто задевает? Нет, она опять? Яша, ты слышишь?! Яша!

 Яша кивает.

Тайна Дома

– Ничего, – говорит Яша, когда мы, насмотревшись, выходим из «Сказки», – будет тебе и железная дорога – собирай, ко дню рожденья как раз насобираешь – будет и это, и кое-что еще… – загадочно говорит Яша, – И протягивает «Белочку».

Неужели он имеет ввиду Дом, тот, шоколадный ?!

1941. Немцы подходят к Полтаве. Яшу, к тому времени – начальника городского отдела торговли, – бросают на эвакуацию, назначают начальником эвакопункта «Полтава-Южная». Нужно было вывозить станки, а вагонов не хватало. Для нужд эвакуации реквизировали все автомобили, мотоциклы, гужевой транспорт. И люди бежали, как могли. В городе знали: фашисты в первый же день расстреливают тяжелораненых, душевнобольных, коммунистов, цыган. И, конечно, евреев, всех – и детей.

Назавтра отправляли литерный. И он шепнул двум своим друзьям, директорам магазинов: – Завтра к шести утра приходите на вокзал, но только с маленьким чемоданчиком, только с одним чемоданчиком, предупредил еще раз. Две семьи я посажу.

Этим составом отправляли начальство. Хорошие вагоны. Охрана. Литерный. А главное, ждать было нельзя.

Наутро он вышел на перрон – и ему стало плохо. Нет, каждая семья пришла только с одним маленьким чемоданчиком, но семей было двадцать, сработало то самое радио, без которого и народ не народ. И Яша не стал разбираться, причитать, хвататься за голову, а посадил всех – к проводникам, на третьи полки и в тамбуры, в четвертый вагон, где ехала уже шоферня и всякие прихвостни, «и только одна мерзавка посмела возмущаться, но я сказал, что сейчас проверим ее эваколист, и она заткнулась, – посадил всех».

Торт привез один из тех, кому Яша шепнул насчет литерного. В Сибири он стал директором кондитерской фабрики. Долго не мог нас найти. А тут случайно узнал, что мы в Киеве и через «стол справок» разыскал…

Яша об этом не рассказывал. И я ничего не знал. Услышал от дяди. Совсем недавно.

И вспомнил другой разговор, тогда непонятный.

Мы сидели на кухне. Яша подшивал бабушке юбку. Соня расстелила по столу гречку. И они вспоминали Чкаловский патронный, 545-й и Саратовский, 614-й и нефтезавод, тоже номерной, военный…

– А-а... – между делом замечает Яша, рассматривая шов, – патроны, что патроны… Если я что-то сделал в жизни – то эти двадцать семей.

– Хорошо, хоть один нашелся благодарный.– Соня рассматривает подозрительное зерно и отводит его в сторону.

– Почему один, а Лёва?

– Лёва? По-моему, ты ему больше делаешь, чем он тебе. Где бы он был со своей Азочкой, если бы не ты? Ты же побывал в Полтаве.Ичто? Есть там евреи?

– Они армяне. – говорит дедушка, – дошивая Соне юбку и откусывая нитку.

– Армяне, евреи, – какая разница. Что они – в паспорт заглядывали? Азку бы вообще сразу, как цыганку. А ты…Дали конфетку, налили сорок бочек арестантов – и он рад. Радуйся – денег не стоит.

– Ладно. – говорит Яша. – Намеряй.

КдядеЛёве

Сейчас, когда два выходных, так воскресенье не ценят, а тогда – ценили, и потому могли спать и до девяти, и до одиннадцати, и никто не имел права будить, кроме милиции и управдома. Или не спать, а проснуться первому и наблюдать, как ползет луч по ковру, приближаясь к подушке, луч, наполненный хороводами золотистой пыли, плывущей точно Государственный академический хореографический ансамбль «Березка», и дождаться его, солнечного, и принять, положив солнце на веки, будто ватки с целебным чаем, и пойти тем лучом, как слепой, за руку с дедушкой с закрытыми позолоченными глазами…

– Через дорогу с закрытыми глазами ходят только форменные идиоты. А если он зазевается? – указывая на Яшу, говорит бабушка. – Ты даже отпрыгнуть не сумеешь. Не будешь видеть – не будешь знать куда. Если он забыл взять тебя за руку, что ты должен делать? А? Я вас обоих спрашиваю.

– Наверное, – думаю я про себя, – я должен взять его за руку.

Но Яша меня опережает:

– Наверное, – если я забыл, – он должен взять меня за руку.

– О, господи! Нет!– говорит Соня.– Они-таки сведут меня досрочно… Кто – взять?!

Если ты, сколько ты уже живешь на этом свете, и ты об этом забыл, что ты можешь требовать от малолетнего ребенка. Он должен?!

Он – я тебе говорю – ты должен стоять и не рыпаться. Что бы он не делал. Стоит – стой, идет – все равно стой. И стой до тех пор, пока он не вспомнит, кого ему доверили, и ради кого он живет, и не вернется за тобой. Ты понял?

– А можно, я первый буду брать Яшу за руку?

И Яша не успел еще выразить удовлетворение моей самостоятельностью, как Соня в сердцах садится на табуретку.

– Нет, – говорит Соня кому-то вверх, – за что мне эти муки… Он первый. – Слышишь, что уже говорит твой несчастный внук, потерявший надежду? Нет, золотце мое, твой дедушка еще не выжил из ума, и память ему еще не отшибло, они не дождут. И помогать этому не надо. Он первый! – молчи, и никогда этих слов не говори. Иначе я вас обоих из дому не выпущу. Стой! Жди! Ты слышишь?!

Через дорогу приходиться идти не как слепой. Зато сразу же с бордюра я закрываю глаза. И теперь всем понятно, почему такого большого мальчика ведут за руку. Хотя на самом деле это не главное. Главное – интересно. Идешь, глаза закрыты, ветерок обдувает, машины рядом наезжают, и, нет-нет, а доносит чудесный конфетный запах из «Пищевых концентратов». Там ждет нас дядя Лёва, и поведет к себе в кабинет, и пока они с дедушкой будут разговаривать, я буду стоять и смотреть на рыбку в похожем на шар аквариуме. Золотая, с золотым же, как газовый шарфик, хвостом, точь-в-точь как на картинке, настоящая.

Что же мне попросить еще?

Честный человек

Хорошо просыпаться самому. Никто не торопит, можно валяться, лежать, не открывая глаз, и думать, про что хочешь, пока не надоест, можно слушать и угадывать, о чем шепчутся за ширмами, или что готовится на кухне, можно мечтать обо всём, например, о железной дороге. Зато, если тебя будят – Яша всегда делает потягуси, щекочет за пятки, а когда я устану от смеха, – тянет за пальчики, приговаривая: – Царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной – кто – ты – будешь – такой? – И сам же отвечает: Царь? – тянет за большой палец, – Нет! Царевич? – тянет за соседний, – Нет! Король? Нет! Королевич? Нет! Остается мизинчик – это самый мой любимый, самый маленький мальчик–с–пальчик – И Яша смотрит на меня, словно знает, о чем я думаю, – Честный человек! – объявляет он убежденно, есть кое-что поважнее наград, и в подтверждение этого тянет сильно, как только возможно.

«Змейки»

1985-й. Перестройка. Я только что вернулся из Питера, где нас – преподавателей экономических дисциплин – переучивали на новый лад. Я счастлив. Во-первых, все логично, конкретно, имеет практическое применение. «Основы бизнеса» – мой курс. Интересный. Есть что преподавать. Не пряча глаза, не уходя от ответов. Скоро мне стукнет тридцать. И сколько же сил и времени ушло на болтовню! А теперь мне будет что сказать. Я смогу увлечь, воспитывая грамотных, дельных руководителей.

Отчитав лекции, я бегу в «научку». Бегу мимо парка, тороплюсь. И все же я сворачиваю направо. Десять минут у меня есть. И я пойду по аллее, полузасыпанной, а еще лучше – по листьям, впитывая дух, шурша и улыбаясь.

Знакомый затылок я увидел издалека. Яша сидел на скамейке, и седая голова его светилась серебром на фоне осеннего золота. Я пошел напрямик, по листьям. И, подойдя сзади к скамейке, увидел рядом с кожаным плечом – кто бы это мог быть? – половину совершенной лысой головы… Серьга блеснула! Так это же – дядя Коля! – чуть было не крикнул, но удержался, прислушался…

– … «змеек» нет. Нигде. «Молнии» – сколько хотите. А «змейки» – вдруг исчезли. Третий квартал под угрозой. Нет, по объему я перекрою, за счет кульков. А по номенклатуре? Что? Почему перебои? Эвакуация, не дай бог? Или они сахарные? У Лёвы, – вы знаете Лёву, с «концентратного», – все леденцы скупили. Может, со «змеек» тоже научились гнать? Что они себе думают…

А так всё, слава богу. Квартира на Артема, в центре, как Софа хотела. Комната 18 с половиной метров, кухня – 8 и 5, три двадцать, лифт, балкон, солнечная сторона. Последний этаж – чтобы никто не скакал на голове. Все как Софа хотела. Рядом – гастроном, Сенной, дороговатый конечно. Жаловаться грех. А «змейки» – оказывается проблема. В Киеве – нет. Ни один завод не делает. Разве можно надеяться на фонды?!

И дети, слава богу. Сын имеет орден от Насера. Внук – кандидат наук, преподает в торговом институте. Правнуку, нивроко, уже годик. Шустрый, догнать не могу. А здоровье... Гречку в диабетическом получаем регулярно. Работаю там же. Нет, Боря ушел – на вагоноремонтный. Вчера говорил с ним. Гусеницы для танков – пожалуйста, а чтобы линию где-топоставить, маленькую, венгерскую… «Змейки» делает Харьков, звоню: – Не могу, говорит, Яков Исакович, не обижайтесь, честное слово, не могу. Всё забирает Москва…»

  Яша говорил, а маленький Коля кивал уважительно. Старенькие они стали. Шеи торчат.

  Обнимая, здороваясь, и тут же – прощаясь, я напомнил, что жду 8-го на свой юбилей. Все-таки – тридцать, не шутка. Просил пораньше. В пять я уже дома.

  И Яша кивал: – Конечно, к пяти. И наверняка, когда я убежал, рассказал дяде Коле, что он приготовил для внука.

  «До конца квартала, – рассказала мне потом Соня, – оставалось четыре дня, цех практически стал, план по кошелькам и косметичкам горит, итоги соцсоревнования по главку, грамота министра, переходящее знамя – всё было под угрозой. И Яша взял два чемодана – один в другой – и поехал в Москву, за «змейками», выбивать фонды.

  И через день вернулся, привез.

  – Ты представляешь, – он мне говорит: – Четыреста, и закрываем все по накладной. Нет, ты можешь себе это представить?! Я захожу с Киевским тортом, как человек к человеку. А он с порога: – Четыреста! – Видит торт – Четыреста! – За что?! За мои же «змейки»?

  – Тише-тише! Что ты так волнуешься. Мало сволочей?

  – Нет, но какая наглость! Какая наглость! Из-за таких весь народ ненавидят.

  – Яшуня, ладно, – кивает Соня, – хай оно горит. Успокойся.

  – Я ему дал: – Жалко, говорю, хотел Вас угостить, а придется нести прокурору.

  – Так и сказал?! И что он?

  – А что он может, деляга паршивый?! Он сразу понял, кто я и что я! Черкнул. Вызвал. – Выдайте.

  – А машина? Грузчики? Тебе же категорически!..

  Яша молчит. Ему тяжело говорить. И что скажешь? Конечно, пришлось брать такси. Но и так натягался, и нервы потрепал.

  Квартал закрыли с плюсом. На 100,2 процента. Но грамоту Яша не получил. Через неделю после приезда в цехе наката ему стало плохо. «Скорая» привезла в кардиологию на Рейтарскую. Лифт не работал. Он поднялся на четвертый этаж, сел в кресло и закрыл глаза. «Что вы хотите, – сказал палатный, – в его возрасте четвёртый инфаркт…»

Случилось это в полдень, 8 октября. И я не почувствовал, не знал, принимал поздравления на кафедре и, только влетев с охапкой цветов в квартиру, – мама открыла, – вдруг понял всёи плакал, как ребёнок.

Эваколист

Сегодня 29-е сентября. Я уже почти дописал рассказ, и тут в инете выскочило «эвакуация из полтавы», воспоминания еврейской девушки, выпускницы 1941 года.

  «Всё мое приданое, так говорила мама, ушло за эваколист, баснословные деньги – 16 тысяч рублей – за эваколист, за пропуск из города.»

  Я прочитал эти строки, перечел еще раз. А ведь сегодня годовщина Бабьего яра, подумал я и понял, конца этому не будет. Мысль, эта подлая мысль подошла и села напротив. И я уже понимал, что не смогу найти документы, подтверждающие, что начальник эвакопункта Полтава-Южная не был причастен к гешефтам с эваколистами, что Яша не имел к этому никакого отношения. А, значит, весь мой рассказ – и спасение семей, и накормленные рабочие, и знаки почета, вся эта солнечная пыль…

  Я не хотел домысливать эту мысль. Я гнал ее, но целый день она не отпускала меня, она приходила и садилась напротив. Я не хотел приступать, я откладывал, я ждал от нее подвоха, какой-тохитрости, скажем, « … ну что сразу переживать, я же знаю вашего деда. Наверняка он не вымогал, не принуждал, выкручивая руки, мол, «я сейчас предлагаю за 5 тысяч, а завтра вы принесете 10, но будет поздно», а если и брал, то не себе, «вы же понимаете, я не себе, и надо мной есть, и так мягко надавливая, – я вам, именно вам…» Я боялся какого-то бытового объяснения, какой-тожитейской мудрости. «Ну что делать, такой народ, и те, что несли, и те, что брали, и как они тянут друг друга и друг у друга, тянут, где можно и где нельзя, ну что ж, ничего, так было и так будет, такие вечные эти…, извините, евреи…»

Так прошел день, и вечер, а наутро я рассказал об этом отцу. Всё, от начала до конца, и об эваколисте.

Отец ответил не сразу. А я стал доказывать, что вот ведь, где тогда эти деньги? Наследства они не оставили – ни золота, ни мехов, ни машины, ни дачи. Мешок полотенец, колечко с осколками и сервиз «Мадонна» производства ГДР? Две тысячи рублей на книжке?

– Может быть, все это во время войны и ушло? Или пропало в 1947-ом при обмене?

– На что ушло? На питание? Зачем. Яша всегда зарабатывал хорошо. А растрынькать? – Жили они скромно, мама ничего такого не вспоминала. И про обмен денег Яша знал заранее, от Орлова, того самого, и успел обменять, даже хвалился, помню: – Я ни копейки не потерял…

– Да, скромно… А пальто с полированной норкой? – вмешивается в наш разговор предательский шепоток, – а своя косметичка, а Проц, лучший киевский портной? А хрусталь Богемия? А каждый год в санатории? А поступление в вузы – и мама, и дядя? Что, не правда? – лезло в мою дурацкую голову, и я не знал, что сказать, как ответить.

  – Но ведь мама никогда не брала, даже цветы и конфеты боялась, – пришел мне на помощь отец. – Она была воспитана честной, и дед был честным. Я помню, как он кричал Соне, шепотом, конечно: – Я им сразу сказал, я на махинации не пойду! – шептал он, срываясь на крик, – За клевету – ответите, я вас, я вам… И бабушка: – Тише-тише… Успокойся, что ты, все знают тебя, успокойся, пойди к Крыжановскому, объясни, занеси ему пару сумочек, кошелечков, занеси…

  – Ага! Занеси! Конечно…

  – Да видели б вы их – матерчатые или из кожзаменителя, их делали инвалиды из обрезков, и стоили они копейки – что это? Взятка? Мелкая дача? И на это не тянули, так, как говориться, чтобы не с пустыми руками.

  И проесть не могли. Яша любил покушать, но дома, домашнее. Икры у нас и на праздники не было. Холодец, – да, селедочка – да. Ну, шпроты, баночка… Покупать ли вторую уже решали, советовались. И не пил. Ром в баре простоял двадцать лет. Одна-две бутылки пива в воскресенье…

  И в санаторий ездил сам, бабушку не брал, сам, по льготной, по десятипроцентной, я уже рассказывал…

  – А поступление?

  – И мама, и дядя учились отлично. Ну, что ж, немного мог и дать, скорее всего и дал, потому что, несмотря на паспорта, всё же видно, дал наверняка, чтобы не копали, не рылись в биографиях, не задавали, как Максимов тебе, лишних вопросов. Но что дал? Путевки помог льготные. За меня же, золотого медалиста, тоже ведь, а? Но вы же дали немного? А?

  – Знаешь, – проговорил отец, – я все-таки думаю, что дед не брал, – он был, мне кажется, честным человеком. И он, и мама верили в те идеалы, верили искренне и принципиально. Нет, он не брал. Так и напиши. Ну, и поясни, конечно. Ведь ты же не брал, и когда преподавал в вузе, и потом? – И поглядел на меня искоса.

  – Не брал. Со студентов – никогда. На госслужбе тоже. Хотя и работал всего год. Если бы больше… Кто знает. А в бизнесе – как тут отличить лихву от заработка? Да, нет. Практически не брал.

  – Значит, и дед. Не переживай.

 – А причем здесь дед? Путевки, кошелечки… – мысль хмыкнула. – Ну, не он, так другой. Что это меняет?

Технорук артели инвалидов(вместо эпилога)

Мы выходим от дяди Лёвы. И я снова беру Яшу за руку и, закрыв глаза, иду, как слепой, до угла, до пересечения с улицей Горького. Я иду и все, наверное, смотрят на меня, слепого мальчика, и жалеют. Как жалко, думают они, такие красивые длинные ресницы, а глаз нет. И тут я – раз! – и открываю глаза! И все радуются, веселятся, начинают танцевать, поздравлять, как на 1-ое Мая…

На углу мы поворачиваем налево и идем вниз. Солнышко светит прямо в глаза. Мне нравится, а у Яши слезятся, и он вынимает платок, не тот, мой, а свой, и прикладывает, промокает. Не пройдет и трех месяцев, как мама увезет меня в Киров, на север, куда папу пошлют ракетчиком. Яше придется уйти из Министерства, как не имеющему среднего образования или из-за «пятой графы», и придется пойти простым техноруком в артель инвалидов, где даже к орденам относятся по-разному. Нет, он, как раз ничего не имел, – и заработать в артели было лучше: где премия, где – рацуха. Это Соне кортило, это она не могла пережить, и погнала его окончить вечернюю школу и поступить на заочный в Москву, пять лет учиться, засиживаясь за конспектами допоздна. И все равно остаться на фабрике.

Но самое обидное будет потом, когда мы вернемся из Кирова, – мы будем жить врозь. Мы – на Левом берегу, на Воскресенке, а они – у черта на куличках, в Святошино. И видеться редко, на каникулах. А потом еще реже…

Но пока что мы вернулись к обеду вовремя. Даже раньше, и есть время намерить сандалики и побегать в них. И, не торопясь, переодеться в пижаму, рассказать, что было, а чего не было.

Яша вешает костюм в платяной шкаф, перекладывая в другой пиджак записную книжку, бумажник и футляр с очками.

Платки же заканчивали свою работу и, отправляясь в грязное белье, ждали субботы, чтобы быть выстираны, выглажены и положены в стопку в шкафу рядом с пачками туалетного мыла и талька «Роза», естественно американского. Каждое утро Яша получал два новых, а вечером бросал их, как стреляные гильзы, в ящик для белья. И все повторялось: утром, перед работой, уже одетому, выбритому и надушенному, Соня вручала новые, пахнущие почему-то «Шипром», а не «Розой».

– Второй дала. – замечала про себя Соня, когда дедушка выходил из дому и сразу исчезал, потому что сворачивал наверх, мимо окон не шел, и я, бросившись к окну, успевал увидеть его спину – в сером пальто, или в кожаном, смотря по сезону.

Тайна «Пани Ирэны»

Яша считал, что главный добытчик – он, а бабушке – следить за домом, добром и «кошечкой», т.е. за мной.– Вон в Японии специально женам такие жмущие туфли покупают, чтобы пальцы на ногах скрючивались, чтобы они сидели дома и смотрели за всем! – сообщал он, поднося Соне новые импортные австрийские лодочки, и все ахали от восхищения, но и задумывались: не готовят ли ее к необходимости лечения в Ялте, куда Яша ежегодно отбывал сам, оставляя Софу на страже добра.

Раз в год Яша уезжал лечиться. На 24 дня, как положено. И если вы думаете, что бабушка всегда мечтала о карьере сторожа, то вы глубоко ошибаетесь. Но… или Яша смог расписать прелести ялтинского санатория для больных туберкулезом, но тогда почему и в Моршин, и в Трускавец он тоже – только сам? Или Соня все-таки понимала, что и ему нужен человеческий отдых от всех этих планов, Шкловеров, вечерней школы, в конце-концов – от семьи? От солнышка-мамочки-рыбки. От самоёй себя, наконец. Или меня не решалась оставить на произвол судьбы, то есть на маму? Или все-таки добро?

Короче говоря, Соня оставалась, а Яша уезжал сам, и что происходило и могло случиться за это время одному богу известно.

(Нет, хорошовсе-таки, что ни в каких документах – ни грамотах,ни характеристиках – об этом не пишут. Хорошо, что ни мама, ни дядя,даже если и знали о чем-то таком – умолчали, рассказывать не спешили. Но дело не только в пиетете. Знаете, почему еще – «хорошо»? Можно самому додумать. Дописать, так сказать, картину так, чтобы… Короче говоря, воскресить. )

Итак, после отпуска Яша насвистывал и напевал. Что-нибудь в отличие от Сони легкое, из оперетты или Вертинского. Само по себе это не наказуемо. Но если сопоставить, или как говорила Таранова, принять в расчет слова этой песни, эти – «я безумно боюсь золотистого плена ваших медно-змеиных волос», если связать с тем, что эта «крашеная корова Ирэна Вахтанговна, замша в ОТК, получила 30%-ую в то же время, что Яша – 50–ти процентную, и он взял именно ее, хотя мог взять 30%-ую в октябре.

Если принять в расчет, что эта гадюка красилась хной и вовсеуслышание заявляла, что она полячка, – то насвистывание, не говоря уже о напевании «Пани Ирэны» – говорило уже, какая бы сволочь не была Таранова – чтоона, получается, права?!»

Нет, конечно. Эта, якобы сонина тирада, эта прямая речь, от начала до конца придуманная мною, ничем таким не подтверждается. На черно-белой фотографии коллектива артели только переходящее красное знамя не могло быть другого цвета, а медно–рыжих от шатенок не отличишь. Тем более не ясно, кто из них по паспорту пишется русскими, кто – полячкой. Наконец, если бы Яша захотел, что он бы не сделал 10%-ые, и ей и себе?

Да, Яша возвращался, напевая что-то легкое фривольное и бывал руган, не допущен и даже бит. Но все в конце-концов переводилось в шутку, он молил о прощении, мотивируя лодочками и крепдешином, и всегда бывал прощен уже к Октябрьским праздникам.

Но я представил себе, если бы вдруг, вернувшись, он услышал, как напевает бабушка, причем не грустно, авесело, игриво, пусть ту же самую «Марусю», или мурлыкает «Безноженьку» с какой-тодвусмысленной улыбочкой и вашим и нашим?

Не тогда ли и случился тот страшный скандал с разбитой вазой «Богемия», когда Яша хлебнул глицерина из бутылки, глицерина для линзы телевизора КВН, и хлебнул, как говорили, «в сердцах». Переполох, «скорую» и я помню. Но опять же – на какой почве? А почему не партийно-производственной? Или, не дай бог, какой-тодругой. Мог в конце концов случайно смахнуть и просто перепутать…

Но вот передо мной снова «звуковое письмо» с дорожкой песни Вертинского, записанной поверх цветной фотографии – большая открытка с видом красавицы Ялты и дырочкой для радиолы – а на обороте – пусто – «Привет из Ялты» – виньеткой – и ни слова о том, от кого и кому.

Поставить ее я смог только сейчас – и, что вы думаете, зазвучала «Пани Ирэна», Александра Вертинского. И хотя яне могу утверждать, что предместкома артели инвалидов была рыженькой, – но на Почетной грамоте, подписанной Яше директором, парторгом и предместкома, напротив последней стоит И. В. Скутоярова-Мнишек. Видимо на эти – польские корни и намекала в своем анонимном «звуковом письме» Таранова. Почему, вы спросите, именно онапослала письмо? А кто же еще? Кого Соня задевала? И не переставала попрекать Яшу, кого он, добрый человек, пригрел у себя на фабрике. Сам же устроил, кого?!

«Таранова. И сомневаться не приходиться.»

Вы спросите, зачем Соня хранила его? Из уважения к хорошо продуманной интриге? Не думаю. Скорее, чтобы нет-нет, а напомнить Яше, любившему присесть у радиолы, чтобы периодически напоминать, кто есть кто. Или как говорил дядя Лёва… А как же он говорил?..

И я снова беру лупу, внимательно осматриваю письмо, и – что вы думаете?! – в нижнем углу обнаруживаю две бледные буквы, острым карандашом, возможно, инициалы – и это не С.Т. (Таранову тоже звали Соня), и не И. С-М. (см. выше), а это – А.В.

А.В.?.. Кто такой?.. Неужели?!..

А ведь бабушка тоже красилась хной!..

Послесловие

Утро воскресное, утречко майское

лучше всего поминать на Жилянской

в детской кроватке в луче золотом

в доме моем между явью и сном…

Кстати говоря, я выяснил: эваколисты выдавали исполкомы местных советов. Исполкомы, а не эвакопункты.

По Крещатику          

С тех пор прошло, слава богу… Но я по-прежнему вижу их вместе. С министром Ананченко и его супругой. Рядышком на довоенном свадебном фото, что висит у меня в комнате. На овальной фотокерамике одинаковых надгробий. И на Крещатике, возвращаясь от Проца, под ручку.

Они идут под ручку – красивые, видные – и мужчины, проходя мимо, делают вид, что не смотрят и незаметно вздыхают, а встречные дамы все же оглядываются в надежде, что может быть сзади что-то не так, морщит или тянет, или что–нибудь еще, но и сзади придраться было не к чему:

 – Проц!..Но кнему не попасть… Легче – в рай.



Рекомендовать запись
Оцените пост:

Показать смайлы
 

Комментариев: 0




Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Календар
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вск
         
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
ОБОЗ.ua