журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg
kiev-raduga  25.02.2013 13:30:57
Мітки / тегиИнна_Лесовая, интервью

Инна Лесовая. Иногда кажется, что я там жила. И ещё кажется, что не была я там счастлива

Діана Клочко,
редактор ALARUM

Читала прозові твори Інни Лєсовой, чула її голос у програмі «Поверх барьеров», опублікувала тут же, на ALARUMі, її поему «Девушка с блюдца», але ми ніколи не зустрічались. Так сталось, що Інна для мене – ніби киянка, яка живе у іншому, паралельному вимірі Києва. Річ не у політизованому «мовному питанні»: є стільки людей, з якими спілкуємось різними мовами і розуміємось при цьому непорівняно краще, ніж з не меншою кількістю людей, з кими спілкуємось однією, і залишаємось взаємно незрозумілими. Є кияни, які відчувають місто, як продовження себе, і усі зміни у цьому великому і рідному місті, сприймають як ампутацію/ї.
Можливо, саме тому Інна Лєсовая «знаходить» у Києві і свій Далекий Схід. Я «розпитувала» її за допомогою електронної пошти саме про ці далекосхідні мотиви. І у мене склалось враження, що вона дійсно знаходиться у якійсь «київській Японії»)
————————

- Ваша творчість – це, в основному, проза. Романи, повісті, оповідання, але, здається, ніколи – есеї. Чому віддаєте перевагу сюжетним, фабульним принципам?

- Вот сразу трудный вопрос. Наверное, не смогу на него толково ответить. 

- Вот сразу трудный вопрос. Наверное, не смогу на него толково ответить. По той же причине, по которой не пишу эссе. Я ни одну мысль не могу провести стройно и кратко. Достаточно высказать что-то одно, вроде бы убедительное и веское (в нашем случае – одну причину) – и тут же выскакивает, как чек из кассового аппарата, ещё одна причина, ещё, ещё… И все вроде бы правомерны. Вдобавок некоторые противоречат друг другу.
Если бы я была по натуре эссеистом, я бы выбрала какую-нибудь одну, изящно развила бы её, отшлифовала до совершенства… Но что-то не позволяет. Жадность, что ли?
Вот и сейчас. Тянет нагромоздить эти самые причины одну на другую – потому что мне жаль что-то терять, выбрасывать…
Когда-то я попыталась бороться с этим. Этот мой дефект сказывается ведь не только в литературе. Во всём. Я, к примеру, страшная болтунья. Длинный разговор с умным собеседником или собеседниками –
главное моё удовольствие. А главный мой разговорный жанр – воспоминания.
И вот знаете… Это ещё с детства так было. Самую простую историю я не могу стройно рассказать, от начала до конца. Уносит меня куда-то в стороны. Если в этой истории мелькает новый персонаж – я должна изложить всю его биографию. Причём персонажем таким не обязательно будет человек. Если это платье – то я вам расскажу, что ткань на платье пролежала в шкафу двадцать лет, что её привезли из Австрии. Мамина подруга. И тут же начну рассказывать вам биографию подруги. Дойду до того, что подруга при живом муже переписывалась с другими мужчинами. Сравню её с мамой, для которой такое легкомыслие совершенно неприемлемо. Стану разбирать моральные качества мамы. И так далее…
Единственное, что утешает: каркасик, на который всё это нанизывается, я всё-таки не теряю. Периодически возвращаюсь к нему. Как правило, начатое довожу до конца. Ну, разве что спрошу «Так о чём это я?» – и сама же отвечу: «Ах, да!».
Когда-то я пыталась бороться с этим, но в конце концов махнула рукой. Будем считать, что такова моя «индивидуальность».
Люди, которым нравится то, что я делаю, выбирают из моих текстов отдельные фрагменты и говорят: «Вот ведь готовое эссе! Почему бы тебе не попробовать себя в этом жанре? У тебя должно хорошо получиться!»
Обычно я отшучиваюсь примерно так: «Я всегда сажусь писать – ну, не эссе, а небольшой рассказ».
Мне кажется, что я умещусь на пяти, на десяти страницах. А получается – восемьдесят, сто двадцать… И даже то, что можно было бы назвать рассказом по объему, – это всё-таки по сути не рассказ, а маленькая повесть. Или, как выражаются некоторые мои знакомые, «минироман». Память даёт толчок, воображение начинает его разворачивать. И над этим процессом я уже не властна.
Любая моя вещь растёт сама по себе, как дерево, а не строится по моей воле, как дом. Так что я сама часто удивляюсь каким-то поворотам, неожиданностям. В смешных ситуациях смеюсь громче всех… В общем, я сама – свой главный и благодарный читатель.
Кстати, точно так же меня «разносило» и в живописи. Я никогда не умещалась на холсте. Часто вообще доращивала его. И всё равно на моих картинах, как правило, тесно.
А теперь выскажу мысль прямо противоположную.
Принцип, по которому построено большинство моих вещей – не есть ли он нагромождение множества эссе? Ну да, крепко сцепленных друг с другом. И всё же… А если говорить о таких моих вещах, как «Верочка», «Девочка с таксой», «Последний подарок» – может быть, это просто очень большие эссе?
Лет в 15-17 я писала небольшие вещи, которые называла «стихотворением в прозе» – но это, по-моему, как раз и были эссе.
Кстати, о стихах: они у меня тоже получаются довольно длинные. Но вот – в «Девушке с блюдца» у меня появились пятистишия. По-моему, вполне ёмкие.
Кто знает? Может быть, завтра я снова стану завзятым эссеистом. Это было бы ещё и очень практично. Современные журналы неохотно берут крупную форму – особенно у авторов не из собственной обоймы.

- У поемі ”Девушка с блюдца” також створюєте уявний ”японізований” світ, який так контрастує із впізнаваним, київським – це втеча чи контакт?

- Если выбирать между «побегом» и «контактом» – то, скорее, контакт. Хотя тут всё-таки что-то другое, более тонкое, необъяснимое.
В общем-то, всё высказано в поэме (не знаю, насколько тут подходит слово «поэма», но ничего другого придумать не могу).
То, что написано в поэме… Вот так оно и было в жизни: странное взаимопроникновение двух пространств. Конечно, всех подробностей привести в стихах я не могла. Они есть в недописанной моей повести, и, может быть, когда-нибудь я к ней вернусь.
Не хочется раскрывать «секреты», но на самом деле, в реальности, сервиза не было (японские сервизы я увидела позднее, в витринах антикварных магазинов). А были три тарелочки и пара вазочек. Причём, не оригиналы, а копии. Дочь наших соседей сделала их масляными красками, на дешёвой посуде.
Вот под этими блюдцами я росла. Первое, можно сказать, «впечатление от искусства». Не могу судить, насколько эти вещицы были хороши. Но меня они почти гипнотизировали, вводили в самый настоящий транс. Я могла смотреть на них часами, это стало ежедневной потребностью. В том доме были и другие красивые вещи, причём настоящие. Соседка всё пыталась объяснить мне, что те – дельфтские, севрские тарелочки – гораздо лучше. Но я этого не понимала, не чувствовала. Тарелки себе и тарелки, с какими-то домами… А вот «японские» – были, как… выход из туннеля.
Эти тарелки присутствовали в моей жизни всегда, с тех пор, как я себя осознала. Меня восхищало всё: настроение, линия, композиция, цвет. Я от этой красоты как-то внутренне содрогалась. Да что там – я попросту боялась этих тарелок!
Тут ещё наложился, наверное, рассказ моей соседки о несчастных японских девочках, которым сразу после рождения надевают на ноги «колодки». Не знаю, почему у неё китайцы превратились в японцев, а шёлковые бинты – в каторжные колодки… Но у меня тогда просто душа разрывалась от тоски и сочувствия.
Такие прекрасные – и такие несчастные, покалеченные… Сидят на коленях, потому что, ясное дело, на таких ножках не сильно походишь.
И весь этот их мир фарфоровый – такой бессолнечный, бесприютный… Его красота была чрезмерной, нестерпимой.
А комната наших соседей была очень большая и невероятно уютная, вся из укромных уголков. Вышитые скатёрки, подушечки, абажурчики с бахромой, с кисточками… Чуть ли не всё сделано своими руками. В этой комнате было так по-киевски хорошо, так тепло! Да и весь город – он был настолько мой, настолько любимый… Что вы! Какой «побег»! Ни о каком «побеге» речь не шла. Скорее – о затягивающей бездне. Я не сопротивлялась. Даже наоборот.
Почему-то мне казалось, что для того, чтобы стать японкой, достаточно перевернуть стул. Стулья у нас дома были из светлого дерева. Ножки, спинка – всё чётко прямоугольной формы. И вот когда я такой стул переворачивала, так что ножки торчали по диагонали вверх – получалось странное пространство, огороженное не плоскостями, а столбиками, планками, перекладинками…
До сих пор помню это острое ощущение. Всё менялось. Не только в голове – во всём теле.
Ну, в общем, забиралась я в этот домик – и… сидела. Если меня надолго оставляли одну, я могла взять в игру ещё и разные мелочи: те самые конторские счёты, зонт, веер – и даже «запрещённый» мамин японский халат. Ползала, как настоящая японка, на коленях, а халат за мной волочился…
Потом я выросла и стала рассказывать об этом со смехом. И в первых моих «японских» картинах преобладал юмор. Уж так он меня веселил – перевёрнутый стул! А потом я увидела иллюстрации к «Гэндзи-моногатари» – и просто испугалась. Всё их пространство было построено по принципу моего стула. Светлые диагональные балки, рассекающие и одновременно собирающие изображение. Если бы я сначала увидела эти иллюстрации, а потом стала переворачивать стулья – не было бы ничего удивительного. Но…
Нигде в моём детском окружении ничего подобного не было и быть не могло.
Первые японские гравюры я увидела лет в одиннадцать. Это были фотографии в газете. И от этих гравюр я совсем… ошалела. Сначала их раскрасила. Скопировала. Потом стала придумывать свои композиции, имитируя стиль. Все мои учебники, тетрадки, промокашки были изрисованы японками.
Уже студенткой я стала сознательно изучать японскую гравюру, посуду и всё прочее.
И вот что необъяснимо. Никогда у меня не было при этом восторга открытия. А всегда был – восторг узнавания. Будто я увидела что-то забытое и тут же вспомнила до мельчайших подробностей. Помню, открываю книгу – а там портрет Минамото-но Ёритомо. Меня прямо в лоб ударило: «Вот он!».
Можно пытаться это как-то объяснить – но стоит ли?

- Японська культура, зокрема – ”жіноча” літературна традиція, має серйозну рецепцію в сучасності. Кого Ви читаєте, кого продовжуєте читати із японок?

- Я очень люблю японскую литературу, а больше всего – именно женскую, одиннадцатого века. Первое моё сильное впечатление – «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон. Помню, как читала эту книгу в больнице и думала: «Вот самое современное из всего, что мне попадалось в последнее время».
Конечно, есть и прямое влияние японской средневековой прозы на современных писателей. Но, думаю, что многие авторы, в книгах которых вроде бы явно чувствуется это влияние, на самом деле со старинной японской прозой не знакомы. Тут какое-то пересечение миров, времён, самоощущений… Я не литературовед, да здесь и не место для научных рассуждений. Наверное, на эту тему написаны целые диссертации.
Моя любимая писательница – Мурасаки Сикибу. Периодически перечитываю её «Дневники». Но главная моя страсть – её «Повесть о принце Гэндзи». Влюбилась сразу – как только прочла две главы в «Библиотеке всемирной литературы». Это была середина семидесятых. Я очень боялась, что роман не переведут полностью при моей жизни. Но вот – повезло, перевели.
Сейчас для меня это вообще главная книга. Раньше главной была «Война и мир». Теперь «Война и мир» на втором месте.
Так странно… Роман Толстого должен быть мне ближе. И по времени, и по культуре. Я знаю его чуть ли не наизусть. Архитектура, быт, интерьер, одежда того времени – всё это очень хорошо нам известно. Я бывала в таких усадьбах, в таких домах. Да что там! У моих хороших знакомых комната обставлена мебелью начала 19 века! Но когда я читаю Толстого, у меня нет вот этого чувства узнавания. Для меня прекрасный толстовский мир – чужой. Меня-там-не-было. Чтобы оказаться в Отрадном или в Лысых Горах, мне приходится немного напрягаться, подключать свои знания, свою фантазию.
С Японией всё наоборот. Я ощущаю на себе эту одежду. Я знаю атмосферу дома. Я знаю на ощупь фактуру, я знаю запахи. Когда я читаю Мурасаки Сикибу, я просто проваливаюсь туда. Каждый раз такое… знаете… внутреннее восклицание: «Да, точно, так и было!»
Иногда кажется, что я там жила. И ещё кажется, что не была я там счастлива.

- Ви для ”японської поеми” створили ще й ілюстрації. Часто так у Вас буває, коли візуальне і вербальне йдуть поруч?

- Создала иллюстрации? Нет, всё получилось прямо наоборот. Мои «японские» картины написаны довольно давно. Сейчас я вообще практически не занимаюсь живописью. Из-за зрения.
Я к этой теме возвращалась много раз и по-разному. Всё это либо воспоминания о детстве, либо признания в любви. Проза, живопись, скульптура… Если бы не подвели глаза, я написала бы большой цикл картин «Как я играла в Японию». Может быть, в какой-нибудь своей повести я опишу эти нерождённые картины.
Я думаю, «Девушка с блюдца» возникла отчасти из-за того, что я не могу рисовать. А, может быть, и нет. Всё-таки для меня литература и живопись – вещи отдельные. Это не иллюстрации. Просто – та же тема.
У меня есть несколько тем, к которым я постоянно возвращаюсь – и в живописи, и в графике, и в прозе, и в поэзии. Поэтому к некоторым моим повестям иногда можно подобрать картины, которые будут их иллюстрировать. Но все эти картины были написаны раньше, чем проза или стихи.
Взять, например, повесть «Верочка». Моя картина «Прелюдия и фуга» – можно сказать, «персонаж этой повести», действующее лицо.
То же самое и с повестью «Мой сад», над которой я работаю уже несколько лет. Там довольно подробно описаны картины, работа над ними, даже неосуществлённые живописные замыслы. Может быть, удастся издать эту повесть с репродукциями картин.
Расскажу один случай. Когда-то, довольно давно, у нас в доме были гости, и я читала им вслух повесть «Вверх по Фроловскому спуску». Потом мы показывали им картины. Доставали их со шкафа, из дивана… И вдруг приятель моего мужа вскрикивает: «Ой, а ведь это дядя Давид! А это дядя Фима!» Помню, я тогда очень обрадовалась. Приятно было, что персонажи повести оказались такими опознаваемыми. А ещё я была удивлена: когда я писала повесть, я совершенно не вспоминала об этой картине. А тут вроде как нашла что-то неожиданное у себя в доме… Просто это были те же люди. И та же сцена. С неё начиналась повесть.
В общем, идут визуальное и вербальное рядом. Параллельно. И уж точно – визуальное опережает.

- Невдовзі у альманахові ”Егупець” з`являться глави Вашого нового роману, який я для себе окреслила як ”драматично-дитячий”. Чому дитинство є для Вас такою важливою темою, таким насиченим подіями, думками, емоціями періодом?

- Совершенно согласна с Вашим определением. И это относится не только к «Янтарной комнате», о которой Вы говорите. Наверное, это особенность моего взгляда – не только в литературе (и в живописи), но вообще в жизни.
Испуганные детские глаза перед путанной и страшной реальностью взрослой жизни. Вы знаете… Мне сейчас кажется, что в четыре, в пять лет я видела и понимала не меньше, чем сегодня. Даже в совершенно взрослых делах. Такой вот маленький наблюдатель: сидит на руках и всё замечает. Даже осуждает…
И всё это так помнится! Детская память вообще ярче, детское восприятие – острее. Тут вам и импрессионизм, и экспрессионизм, и суперреализм…
Я продолжаю видеть прошлое теми глазами. Более того, где-то внутри меня так и стоит кудрявенькая девочка с бантом. Это она написала картины, она вышла замуж, она родила ребёнка. И сейчас ей очень странно, что у неё такой взрослый сын – да ещё и трое внуков старше её. И в любом человеке, с которым мне приходится сталкиваться, я чувствую – или даже вижу – ребёнка, которым он был.
Собственно, об этом – большинство моих книг. Человек существует для меня не в данный момент, не как застывшее изображение, а как непрерывное длительное действие, протяжённость. Причём начало, период осознания – самое интересное в нём.
Детское зрение… Оно острее взрослого даже чисто физически.
Часто вспоминаю одну сцену из детства. Я стою во дворе и подставляю под снег серую ворсистую варежку. На варежку падают снежинки. Все они разные. Я ясно вижу не только узор каждой из них, но и зернистое вещество, из которого они состоят. Взрослому для этого надо было бы взять микроскоп. А я просто смотрю и выбираю самую красивую.
Я думаю, что точно так же ребёнок видит не только снежинки, но и всё, что окружает его. Вот этой самой остротой, что дана была мне в детстве, я пытаюсь пользоваться по сей день.
Вот… не очень-то к слову – вспомнилось вдруг… Мы спускаемся по ступенькам: папа в синем костюме при галстуке, мама в голубом платье с брошками и я в своей пушистой розовой разлетайке. У парадного нас ждёт семья Дефонже: дядя Юра, тётя Вера и Леночка. Тоже очень нарядные. Мадам Рябчук сказала, что уже расцвели каштаны. И вот мы идём «в город» – смотреть. В Японии это называется «ханами». Только у нас вместо сакуры были каштаны.



Рекомендовать запись
Оцените пост:

Показать смайлы
 

Комментариев: 13

21 way to lose weight quickly: https://sites.google.com/site/weightlossluxury/free-nhs-weight-loss-guide---live-well---nhs-choices Food for Google: a healthy weight loss diet for teenagers how far do you have to run to lose weight weight loss hypnosis denver buy folinic acid weight loss catchy weight loss names non surgical weight loss nyu can free help lose that weight medical weight loss clinic rochester hills mi is it ok to drink whey protein for weight loss




Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Календар
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вск
         
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
ОБОЗ.ua