журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg
kiev-raduga  18.11.2010 16:25:50

Сергей Черепанов. Тайна - о – Пасхи (пасхианские хроники, сиречь тайнолюбы), ч. 2

7 Мадрид - Сантьяго (перелет, продолжение)

- Эдуард, - представился сосед.
- ...Тёзка. Конечно, - проронил я. 
- Отлично! Будем знакомы! 
(И я не стал объяснять, что зовут меня иначе.) 
- Да-а... - оживился сосед. - Не часто встретишь сейчас Эдуардов... А Хейердала я достал только в 1970...
(Сон - какой замечательный сон! – понятно, пропал.) 
 - Ничего, еще отоспитесь. ”Приключения одной теории”? Я добыл ее в ”Доме книги”, на Невском. Три часа в очереди. Продавщица хотела припрятать... Пачку. – Очередь увидела... От нас не скроешь. 
Да-а… Вы, Эд, будете смеяться, но я на веру не беру. Все – сам. Обмерил, обмацал, излазил, пересчитал. Возьмите этого врача-офтальмолога (Мулдашева?): гора Кайлас и остров Пасхи – антиподы. Это ж надо такое высмотреть! Я беру американский атлас, съемку из космоса и вижу – брехня; может, ошибка в тысячу километров и устраивает офтальмологов – меня никак. А вас? 
- Да, да! - киваю в ответ. - То есть нет!
- Тайна любит неясности.
- И неточности.
- И восточности.
- И отточия...
- Туман, мираж, белые ночи...
- Еще не зашло, а уже светает...
- А вам случалось в Китае?..
- Случалось!
- А вы на Тибете?..
- И я... 
- ”Тарелки”, йети...
- И я! 
- Ожидание чуда...
- И я!
- Атлантида, Бермуды…
- И-а! И-а!  
- А пермская зона морочила?
... (многоточие)
- Четырехпалость у Виракочи
Кто, думаешь, подсказал?
- Хейердал? 
- Не тот ли, кто сам – четырехпал!
- О, да! - киваю в ответ, - с малых лет.
- То есть - да? Или не... 

8 Сантьяго 
В Сантьяго висел смог. Рыжий, едкий. Прохожие, прикрывая шарфиками и рот и нос, обгоняли меня, спешили выскочить из него - грязного желтого тумана – кто в дом, кто в авто – и вдруг, как по команде – стали, замерли. Из ворот частной клиники сестра милосердия вывела старика, поддерживая под руку. Передвигался он еле-еле. Немощный старик, измученный жизнью. Призрак в тумане. Вокруг - охрана, то являясь, то исчезая.
Его узнали: 
- Аугусто… 
- Диктатор…
Машина отъехала. 
Была ли случайной эта встреча? Призрачно все в этом мире…
 
 9 Ло Вальдес 
”Истина - похожа на высокую гору, куда надо восходить тяжело дыша, порой оглядываясь на пройденный путь. ”
  о.Александр 
Нашему брату бывает на пользу все. Скажем, нестыковка в рейсах Мадрид-Сантьяго и Сантьяго-о.Пасхи. Три дня и три ночи… А почему, собственно, не в Ло Вальдес?..
- Вот здесь, - водитель (и по совместительству – гид) притормозил, - здесь они устроили засаду. Ракета ударила прямо под машину диктатора, но не разорвалась – это просто невероятно! – и вылетела в пропасть. Они стреляли в упор, до последнего. Они все погибли, герои… А диктатору – ни царапины. Кого Бог хранит? Немыслимо! У него на совести более 300 человек! А вы слышали – около 3 тысяч? Тем более, это… тем более! Как можно прощать? Выродку, монстру. У вас таким был этот, Крущев?.. А, да, Сталин, правильно. Сколько тысяч? Сколько? Миллионов??! 
 Я назвал. Он снова переспросил, и как мне показалось, не поверил. 
- Да, Педро, да. А старики до сих пор кричат на митингах: «Сталин - это уверенность в завтрашнем дне!» В этом - суть коммунизма: зовет светлой мечтой, сеет святую веру, а молодые ростки тонут в океане крови. 
- Выходит, Аугусто спас народ от коммунизма?..
- ... и смог создать самое богатое государство Южной Америки. Причем малой кровью.
- Смог? Но он же.. он же… – гид подбирал нужное английское слово, но не продолжил. 

Дорога пошла круче, извилистей. На фоне белой вершины Сан-Хосе замерла передняя горка - Черноголовый кондор, раскинувший крылья-отроги. Мы приближались к Ло Вальдесу. 

Турбаза Германского альпийского клуба; сруб - прочный и простой. Комнатки небольшие. И удобства по коридору. Зато кругом деревом пахнет. И атмосфера – коммунальная, радушная: внизу, в общем зале - длинные столы и лавки, располагающие к беседе за пивом. За барной стойкой - улыбчивый крепыш-инструктор, и тут же карты горных маршрутов разной степени сложности – выбирай любой – все тебе покажут, достанут нужный альбом, прокомментируют. На стенах - коричневато-бледные выцветшие фотографии членов клуба на фоне окрестных видов, а за окнами те же горы и небеса, но живые, яркие - золотая майская осень.
И все же не было до конца ясно, почему места эти приглянулось германским аристократам, за что полюбили Ло Вальдес и не прерывали работу клуба даже в годы войны... Только ли виды? Альпы вроде не хуже. Зачем – в такую даль? Прочь от охранки? Подальше от бесноватых фюреров?
Нет, было что-то еще, скрытое до поры, возможно, за тем поворотом на горной тропе, таимое в игре лучей на закате и неярких россыпях южного неба. 
Я рассматривал фотографии на стенах клуба. Доктор Клаус? – так, кажется, назвал его чудик этот, Эдик...
- А кто это, у камня? – спросил я, и бармен, пожав плечами, сказал, что «индейский камень» я увижу завтра, по пути на ледник.
Клаус… Что ж, вот так и я снимусь, в такой же уверенной паганельской позе. Голенастый, с орлиным профилем и подзорной трубой, с посохом и рюкзаком. На беглых нацистов не похож... А вот и дата – снимки сплошь довоенные. Что они здесь потеряли?.. И подписано – черт, не разобрать…: Dr. Klauze... 
Клаус?..
 И что это за камень такой - «индейский»?

10 Краеугольный камень культуры
   
  ”Фундаментальная загадочность бытия...”  
  Владимир Библер
   
Благоговейное отношение к камню – будь-то амулет или мегалит, - важнейшая особенность индейской культуры. Заметьте, что речь идет не только о повсеместном использовании камня, как орудия труда (кремниевые ножи, скребки, наконечники стрел, каменные топоры, мотыги и т.п.) и строительного материала, что вполне естественно для эпохи меди и бронзы. Камень вошел в мифы и религиозные культы, стал объектом искусства. Известно, что цветок, взращиваемый с любовью, расцветает пышнее и благоухает так, словно благодарит доброго садовника. Одухотворение камня, по-видимому, приводит к тем же результатам. Причем результатам неявным и загадочным. Огромные ольмекские головы, фантастические сюжеты надгробных плит майя, пирамиды ацтеков, обращенные к звездам, горы-божества инков - вот примеры диалога с камнем, благоговейного диалога...  
Куско – столица инков – построена без применения раствора. Камни подогнаны друг к другу - лезвия не просунешь. Ритуальный комплекс Саксавайман построен так же: поражает завершенность линий, совпадение граней, полировка. Подбор камней свидетельствует о минимальном вмешательстве человека. И вот что еще замечательно: постройки рукотворные сочетаются с причудливым божеством-мегалитом – огромной каменной святыней, созданной самой природой, с ее «чертами и резами», потайными нишами и проходами, сокрытыми под землею пещерами. 
«Фундаментальная загадочность...» Точнее, наверное, было бы - «Фундаментайная загадочность...», потому что она - в самой основе, в выборе этого фундамента-мегалита.
Уважение, нет, мало (Альберт Швейцер назвал бы это благоговением перед жизнью камня), - оживление твердого и недвижного объясняет распространение анимализма в религии и искусстве. Понятно, что разглядеть в камне силуэт тотемной птицы или зверя, хранителя племени, мог не каждый. А услышать голос его – тем более. Вслушайтесь: «Ол-лан-тай-там-бо! Сак-са-вай-ман!» Это - сакральные, шаманские названия. А они - шаманы - воспитывались в со-гласии и со-чувствии с природой, в поиске подобий и совпадений. В самом глаголе «шаманить» чуется колдовское вращение, пассы, бормотание – и прислушивание, приглядывание. 

Они-то и «увидели» Гору-Кондора, Гору-Пуму, Гору-Виракочу. И повелели «расчертить и раскрасить» горы - террасами, чтобы неуловимое стало очевидным. И проложили путь по Священной долине – путь человека: от рождения (Гора-Взлетающий Кондор) – к познанию мира (Гора-Священное дерево), продолжению рода (Гора-Лама с Детенышем) и далее – к познанию Бога (Гора-Виракоча), к смерти (Гора-Пума, Изготовившаяся к прыжку) и вознесению (Гора-Нахохлившийся Кондор). 

Увидели, украсили. Прислушались и уловили имена.

... Он протянул мне обломок гранита и попросил, да, именно попросил - вглядеться. И я взял, и, поворачивая так и эдак, обнаружил сначала Тельца. 
- А вот это, лапки поджал - Кошачий?
- Верно!
- А это - Крылатый воин?
- Я бы назвал его Ангелом...

Фигуры, проявляющиеся из выпуклостей и трещин, было оконтурены. 
- Чем вы расписываете? 
- Я не расписываю, - поспешил ответить мастер, казалось, он ждал и был рад вопросу, - я выявляю. В камне уже все есть, остается только немного усилить... Ну вот, возьмите, я нашел его в Лавре... - протянул, и на меня, прищурясь, воззрился монах в характерной шапке-камае с длинными полосами-ушами... - Знаете, мне почему-то кажется, что Нестор-летописец выглядел именно так, раз камни запомнили... 
Сергея Кравцова, выявляющего рисунки на камне, я встретил в тот день, когда книга, казалось, была закончена, и я готов был передать ее в издательство. «Значит, нужно еще поработать», - решил я, возвращаясь к началу рассказа, к тому времени, когда не было у меня ни опыта, ни даже идеи «выявления». Когда вглядывался, что-то видел, а что - не знал. Вслушивался, но не слышал. Когда, не зная меня, приглядывалось ко мне горное племя: валуны, и неприступные пики, и камешки на ладони. 
Присматривались, помалкивали, не шептали.

...У подножия Старокиевской горы, там, где Андреевский спуск выходит на Подол, поет Нибио. Он - перуанец, индеец. Говорить с ним, смотреть на него радостно и покойно. И не только мне. Гляжу на лица - как слушают - хорошо слушают, внимают. Потому что в осанке, в его манере держаться - сдержанная гордость, уважение к себе и собеседнику, та гордость, у которой два корня: 
Гор-дость = горы + достоинство.
Вот его формула. А если пойти дальше, то в «достоинстве» можно расслышать - «древнее, доисторическое», и «стоун» - «камень» по-английски, и «достаточность» в противовес чрезмерности, как синоним основательности, гармонии, высокого покоя.
Нибио поет, и в шумной подольской суете вдруг вырастает постамент - любовно сложенный и пригнанный фундамент индейской культуры, идущей от инков, или более давних наска, или мифических виракочей, или... 
Я не понимаю ни слова. Наверное, это даже хорошо. Иначе какой-нибудь простенький сюжетик все бы разрушил. А так - наслаждаюсь. Не ухожу. Кто-то говорит: это не песня о горах - это сами горы поют. На своем, забытом нами языке.

Однажды, на таджикском базаре я услышал: 
- Умный, да? Культур-мультур показать хочишь? 
Культур-мультур... Готов поручиться, что это двойное словечко подхватило бы Владимира Библера, и понесло бы из Душанбе, куда сослали его в годы «борьбы с космополитами» - туда, где кроется фундаментальная загадочность национальных культур. В ту довременную и допространственную область, где только что родилось Слово. - Как точно! - воскликнул бы философ - У нас - «к - культур», у вас - «м - мультур». И ничего не попишешь - различия в самом слове, то есть фундаментальные и, заметьте, необъяснимые! Различия культур - в самом слове. - повторял бы философ. И коллеги из местного университета, и горы, видимые из окна, принимали бы его посылку без лишних слов, как и принято у горцев.

  11 Ло Вальдес (продолжение)  
  ”Открой мне тайну, камушек, народа своего ”.
  Из походной песенки 
  Горные маршруты - к леднику, к термальным источникам и даже самый дальний и долгий – к подножию пика Эль Морадо – оказались нетрудными, прогулочными. Ни ветра, сбивающего с тропы над обрывом, ни коварной расщелины на леднике. Большую часть пути мягко светило осеннее солнышко, паслись чьи-то кони, и времени хватало на все: и оглядеться, и поснимать. 

Кони паслись сами, без надзора, и косились, когда я подбирался поближе. 
Стоило прилечь у валуна, притворившись неживым, как начинали кружить кондоры и, один за другим, заходя со стороны солнца, снижались, пикировали прямо на меня, но я шевелился, клацал затвором, и они, зыркнув, блеснув орлиным оком на прощанье, меняли курс. 
Я забирался все выше и выше. «Привет, Эдик! Привет!» - кивали мне эдельвейсы, седые, но бодрые, как бывалые туристы. (Почему, Эдик?..) А горы, приглядываясь, ловили неровное поначалу дыхание мое, ожидая, что вот-вот раздышусь, и шаг перейдет в песню. В голову полезли веселые нотки и строчки, я запел на ходу: «Открой мне тайну, камушек… Ага! Ого!» И тут же увидел камень. Без сомнения, тот самый, с фотографии, называемый «индейским». 
Валун, метра полтора в диаметре. С одной стороны, будто орел расправил крылья; а обойдешь – нет: мягкое что-то, комочком свернулось. А вот и насечки… И все же уверенности, что камень – творение рук человеческих, такой уверенности не было. Мне пришли на память филигранно обтесанные валуны в Куско и Саксаваймане – нет, этот камушек скорее природа ваяла… Откуда же он взялся? Место открытое, прикатиться вроде неоткуда…
И я пошел дальше, вверх к леднику, и оглянулся на повороте. Он лежал, как капелька ртути. Кто ж его так полирнул?
- Ага! Ого! – вновь зазвучало, сначала негромко, но все радостнее и звонче, - Ага! Ого!
Открой мне тайну, камушек, 
Народа своего! –
Рифмы пошли легко, отвечая игриво и весело, в том же духе. 
- Ага! Ого!
Вас не оттянешь за уши
От чуда моего! - будто отвечал кто-то...

За шестнадцать часов – десять - туда и шесть – вниз, обратно, как, собственно, и за те три дня и три ночи в Ло Вальдесе, ничего вроде бы со мной не приключилось, и горы, и пожелтевшие фотографии на стенах молчали, вот только песенка привязалась. – Ага! Ого! Открой мне тайну, камушек... Ага! Ого!..» 

На обратном пути Педро молчал, и только подъезжая к городу, погруженному в желтый ядовитый туман, поднял стекла и включил фары. 
- Это уже шестой год... Смог... Самая...- как вы сказали? - Самая богатая? При Альенде такого не было.

12 Сантьяго - о.Пасхи (перелет)
  «Бумеранг! - вскричал Паганель. - Австралийский бумеранг!
  И как ребенок кинулся «посмотреть, что у него внутри».
  Жюль Верн «Дети капитана Гранта»

- Эдичка! Родной! Вот так встреча! 
Конечно, это он, мой недавний попутчик. Летим вместе. Иначе, наверное, и быть не могло. Он просит поменяться местами, садится рядом, заводит разговор. Но вот удача: вокруг – снова кормят, развозят ланч. ”Мит ор фиш?» Сосед прерывается на обед. «Фиш, плиз... Ти, плиз...» просит еще булочку и еще сок, и воду и достает из сумки шоколад, орешки... «Ти? Кофи?” Ест и пьет, пьет и ест. И, слава богу, на здоровье. Я возвращаюсь к блокноту:
”Как познать Бога?.. (понятно, что познать сложность его предельную невозможно) Точнее: как приблизиться? Ощутить Его присутствие? Взгляд уловить? Различить голос Его в суете сует?  
Надо уйти от суеты. Например, в горы. Или в море (небо, библиотеку...) И не просто уйти, а пойти, двигаясь, приближаясь к Нему. Тогда непременно упремся в камень на перепутье: налево - путь науки, направо - путь веры. 
Налево... Возьмем «Аэробус». Летит стремительнее урагана, в полярном холоде, сквозь мрак и сверкание молний - а я, завернувшись в плед, попиваю чилийское. Тысячи лет человечество шло к этому дню – и вот я в небесах, ближе к Нему, как полагали древние, но для меня лайнер - уже не чудо, не сказочная птица, а накопленные знания мильярдоглавого человечества. Не потому ли и близость эта иллюзорна? И путь обманчив, как мираж. Путь знания - не потому ли есть путь печали и скорби...
Я не кидаюсь, как Паганель, чтобы «посмотреть, что у него внутри». Человек ХХ и тем более ХХI века не спешит изучать внутреннее устройство самолета. Современный ребенок не потрошит компьютерную приставку. Незачем и неинтересно. Микросхемы уже не рассмотришь. Время ньютоновых обалдений прошло. Ученых-странников сменили институты. Наука все дальше от обычного человека. А чудо становится обычным, как транспорт. Как жаль, Жак Паганель!
Говорят, что человек гениален, поскольку для опытов ему отведена вечность. Вот и бумеранг стал возвращаться через миллиарды попыток. Природа устает и уступает нашей настойчивости. Но если есть границы Земли, значит, есть предел и ее выносливости, ее усталости. Запустив бумеранг, абориген сбил дюжину попугаев. А запустив коллайдер? Нет, я больше не буду приводить примеры глобального риска. Я боюсь об этом писать, боюсь накликать. Я не уверен, что человечество просчитывает последствия. Очень не хочется думать, что встреча с Ним произойдет на пути к глобальной катастрофе. Нет, конечно, Он спасет. Его же терпение безгранично. Да? Ведь верно? 
Итак, считается, что наука приближает нас к Абсолютной Тайне. Независимо от того, чем все это кончится - Судом Страшным, или Воскресением из мертвых. Человечество продолжает идти этим путем. И когда-нибудь - так многие думают - вплотную подойдет к Ней. Вот только непонятно - когда? А мне уже немало, я не могу столько ждать. У меня нет этих тысячелетий.
Значит, надо идти направо? Многие считают, что к Его Беспредельности только верой и можно приблизиться. Долгим путем личного погружения, медитации, путем очищения, аскезы, путем подвижников. Я пробовал и понял: мои бумеранги не возвращаются. Я не смогу затвориться в келье, не смогу оставить мир, мне не по силам пройти и этим путем. Наконец, я не хочу им идти!
Вот и стою у камня на перепутье. Сюда - наука. Туда - вера.  
Но, может быть, есть третий путь? Путь тайнолюбия - прикосновения, приоткрывания. Путь дилетанта, соединяющего малые знания и малую веру с надеждой, что кто-то поможет ему приобщиться. Но кто? Посвященные, вобравшие весь духовный опыт, все знания? Странники? Мастера? Пророки? Лидеры?»
 - Мастера? Лидеры? - сосед, похоже, разобрал мои каракули, - Ну-ну! Не знаю, что вы там пишете, но - смотри! - (указал в иллюминатор) - Смотри, как клубятся, вырастают грибы облаков. Какое из них - Хиросима? Какое - Чернобыль? Как черно впереди. Очнись! Бомбу придумали мастера, а бросили лидеры. А пророки до чего довели... Вон - гляди. Гляди! - пятнами пошел океан, гнилыми морями мусора... Цивилизация, двадцать первый... А эти местные, рапануйские посвященные. Они же все деревья на острове на таблички свои ритуальные порезали. Я когда узнал, сколько деревьев переводят, чтобы газету или книгу издать, перестал на книжный мотаться. А упаковка? А туалетная бумага? Леса, леса идут под топор цивилизации. В конце концов и камней не останется... И за это, пока не поздно, надо бы вышвырнуть нас всех за пределы Земли, как инородное тело – туда, в холод и мрак”. 
Корпус лайнера дрогнул и провалился. Замигало табло: ”Пристегнуть ремни!” Что ж, турбулентность над Тихим – дело обычное. Тонко гудит, вибрирует стекло иллюминатора. Никто нас пока не вышвыривает. Значит, Он на что-то надеется? На совесть? Эйнштейн будто бы сознательно тормозил и скрывал результаты исследований. И все же ее бросили… 
Неужели Он надеется на нас?! Века прошлого кровавей не было…
Я опустил шторку, достал томик без обложки, полистал, нашел заложенную страницу, отчеркнутый абзац: ” ... и остановится время, и Лик Его отразится в водах...” 
Сосед покосился, хмыкнул, но промолчал. 
Солнце закатывалось. Половина ушла, но командир корабля прибавил - и Солнце замерло. Лайнер шел со скоростью солнца. Диск повис, не скатываясь; время остановилось.
Как просто! Будь на моем месте шумер или ацтек, или, скажем, Илья-пророк, ей-ей, уверовали бы в техническую возможность вечной жизни и родилась бы легенда о ”Колеснице бессмертия”. Бессмертие… Они верили... А мы - мы уже знаем: тайну сию авиацией не одолеть. Но, может быть, отсюда, с небес, и увидится больше? 

В салоне свет еще не зажигали. Сосед притиснул меня, прилип и тоже косится в иллюминатор. На лице – отсветы заката. 
- И я, - прошептал, - стал искать Его, поверил на старости лет, а может, как ты говоришь - тайнолюбие одолело. Хотя, какая старость – ну, разменял полтинник, получил юбилейный набор… 
- Степень, печень, денег пачку?
- Во! И добавь еще: Тачку, дачку и чудачку! 
- О, йес! На Пасхи, значит, летим неслучайно? 
- Да, тезка. Время пришло. Знаешь, я ведь не разгадки, не откровений жду – мне бы только в щелочку ...
Где же он - третий путь? Налево - нет, направо - тоже, остается ... сам камень?
13 

О, странники мои! О, фантазеры!

С котомкой по берегу моря...
На капитанском мостике. Паруса в молоке...
А вот – в горах. Голенастый, носатый, у «индейского камня»...
Раскладываю, рассматриваю вырезки из газет и журналов, и даже (к моему стыду) из книг, открытки и почтовые марки, фотографии и распечатки, на которых изображены великие путешественники и первопроходцы, паганели и эдуарды,..
 Когда-нибудь я решусь, выну их из папок с тесемками и наклею на стену в моем кабинете - сверху донизу! Смотрите, как похожи. А ведь разные по возрасту, дети разных народов, рас и эпох, не говоря уже о вере, профессии, социальном происхождении, и внешне – толстые и тонкие, долговязые и коротышки, бородатые, с веснушкамии, – а вот есть же нечто неуловимо-общее! – или нос выдающийся, любопытствующий, или уши - всё-всё ловят, схватывают, или вот этот хохолок-хвостик-оселедец, шапчонка, шапокляк, что-то эдакое на макушке... Или фирменный взор тайнолюба – поверх очков - далеко вдаль и глубоко внутрь - не тот ли самый?
Левый прищурен, в руках лупа и дощечка со знаками «ронго-ронго». Подносит бережно, шепчет. Знаки шевелятся, подмаргивают, хихикают, бегут непрерывным хороводом... 
А вот - с волшебным котом на руках, в смокинге, элегантный, и взор другой - демонический.
О, странник! Снова водишь меня, появляясь, то здесь, то там, снова ловишь, как простачка, видом серьезным, философическим, отводящим глаза и весь лик в сторону - и тут же – прямо, в фас, но с прищуром, с игривой хитринкой – «поверил, поверил!» - с доброй такой улыбкой, дружеской, детской…
Вот он в песочнике, с совком и ведерком. Старшая девочка показывает, как делать «секрет». Стеклышко блестит.
И снова ребенком. Читал и уснул. На груди обложкой вверх - серый том Жюля Верна...
Я перебираю содержимое папок и думаю, кого же поместить в центре? 
Ребенка, освещённого невиданным фейерверком. Поэта Эдуарда - в голубоватом трубочном дыму? Или Капитана-конквистадора Эль-Кано: солнце - в глазах: кровавым золотом - в одном, а в другом - зеленым лучом, манящим за горизонт...
Пересматриваю, тасую - и не могу выбрать. Хотелось сначала - и то, и то. А потом - и ни то и ни это. Мне, наверное, уже мало величественных красот. «Чуден Днепр...» А Гоголь косится из-за шторки кареты... И космоса и микромира уже не довольно. Мало гармонического совершенства. 
 Я догадываюсь, откуда эти фантазии, эта страсть - в щелочку подсмотреть...
 
Однажды я спросил у индейца, идущего Священной долиной:
- А почему вы считаете, что эта гора - Бог?
- Очень большая и очень красивая! - ответил, не задумываясь. 
И лицо его осветилось - тайной Горы.
И глаза его лучились - тайной Горы.
И душа его расцветала.

«Очень большая...» А ведь верно. Огромность сама по себе таинственна. Вот откуда желание забраться на вершину, покорить гору, озеленить, одомашнить. Наверное, и родина там, где приручены боги. Где замерли страшные Кошачьи и Птичьи, замерли потому, что живут в мире и согласии с человеком. Если же горы колеблются, кренятся, дрожат, готовые упасть - значит нельзя ждать ни минуты. В путь! Ничего! На новом месте сложим такую же - пирамиду, зиккурат, курган...  
«Очень красивая...» Теперь я понимаю, что он имел ввиду. В отличие от красоты внешней - красота настоящая открывается не каждому, а тем только, кто способен резонировать душой, верить и радоваться всем сердцем. Угадывать живой мир, запечатленный в горах.
Горцы это поняли. 
И я уже знаю, внешней красоты мало. Не спасет она мир. Без тайны - никак. Только тот, кто чувствует за внешностью - тайну, тот способен глубже познать тайну красоты. Для него важны не только совершенные пропорции с небольшой погрешностью, но и нежность и грация, трепетность и беззащитность, детскость во взрослом, внутренний свет милосердия, усилия добра и любви, величие духа, жертвенность и неизбежная ревность, темный огонь страсти, безоглядность, тяжесть грехов, горечь старения и боль утрат, и безграничная, безмерная благодарность... 
Всё, что наполняет этот каменный мир живым - животным и человечьим... Что делает его человечным.
Пристально смотрит на меня Длинноухий. 
Когда-нибудь я наклею их на стену в моем кабинете, а в самом центре - этот портрет, потому что я уже не замечаю ни усов и бороды, невозможных у местных туземцев, ни обезображенных ушей его, ни солнечной шапки-короны. Кто сказал, что надрали ему - царской персоне - уши за то, что тайны хранить не умеет? Пустое это. Посмотрите в глаза - ни суеты, ни ёрничанья... Серьезные внимательные, вдумчивые. 
Он что-то пытается вспомнить, и передать, рассказать, внушить. Что-то очень важное. 
О, странники... 
Прислушались, уловили, умолкли и хранят, берегут, ждут...
В кресле у стола, попыхивая трубкой, собеседнику внимает с улыбкой, то ироничной, то вежливой. Вокруг - книги, стеллажи до потолка. 
В родовой пещере. Факел выхватывает носатый профиль Птицечеловека.
Скорбный. Черная тряпка прикрывает лицо. В лодке, одиноко уходящей на запад.

 
14 Последний путь.
  ”Киев! Киев! - как птичий крик ”.
  Марина Левина
Уютные скверы и парки, зеленые бульвары, чистая широкая река, золотые пляжи. И даже леса - леса в городе! И горы - тоже в городе. Столько чудес! Не потому ли и храмы здесь - во множестве, любая вера не в обиде. 
Город-сад, Город-маг, Город-Лавра. Что ждет тебя в новом, двадцатом веке?.. 
Революции, войны, Бабий яр, Чернобыль... Было нелегко. Было страшно и безысходно. И все же с этими напастями Город справился. Но вот наступили мирные и спокойные времена - казалось, пришла эпоха расцвета... И что же мы видим?
Рядом с Лаврой встала Баба, и вслед за ней полезли высотки, срывая остатки холмов, скверы и парки пошли под топор, бульвары сжались под давлением автомобильных потоков, и гарь поползла, забивая полуживые запахи последних лип и каштанов. 
Век двадцать первый. Городомор. Никакой тайны. Раскаленная асфальтовая 

...Черный человек. Раньше я не встречал его. А вот уже пару лет, как появился. Идет по городу, которого все меньше, а скоро - совсем не останется... Провожает в последний путь.
Черный, черный  
На дороге. 
Он идет по осевой.
Черный, черный... 
В пыльной робе...
Говорят, что он убогий.
Посреди машин гудящих,
И ревущих и смердящих
Он идет.

Черной тряпкою покрыта голова.
Палка черная в руке - что булава.
В дождь идет, и в жару идет, и в туман... 
- Это шизик... По прозванию - Гетьман.
- Геть! - кричат.
- Дурко!
- С дороги! 
Он идет. 
Булаву бессильную несет.
Тряпку черную, душу вздорную.
Гарь и скрежет
Впереди.
Вой и вопли
Позади.
Господи, не приведи...
Он идет по осевой -
Город мой.

Стыд. Скорбь. Все слова давно кончились - молча несет он древко оборванного флага, и уже никому не грозит. 

Как спасти тебя, Город? Может быть, там найду я ответ?

15 Остров Пасхи (первый день)
Утро. В зашторенной комнате темно, но я уже не сплю и, не открывая глаз, слушаю - шумит океан, обнимающий остров. 
Неведомый мир, стерегущий меня. Вот он, рядышком.

Утром мысли самые ясные. А когда еще не проснулся и врата в сонное царство окончательно не прикрыты – именно оттуда тоненьким дремотным сквознячком навеваются лучшие из них, прозрачные, истинные... 
Кажется, я понял, зачем приехал. Не знаю, почему, но моаи уже не казались мне целью. И первый же выход, на зарядку рядом с отелем, подтвердил: сами по себе истуканы интереса не вызывают. Говорят, их более 400, разбросанных – вот точное определение - или расставленных по острову. Типовые, с характерной надменностью и тонкими бесчувственными губами. Добавим к этому животик, схематично оконтуренный пенис и кабинетную сутуловатость - типичный престарелый бюрократ в шляпе. Этакий главначпупс. Хейердал прав: семьи вытесывали предков-начальников, попутно подчеркивая собственный социальный статус и благородство происхождения – мол, это мы сейчас быдло короткоухое, а предок наш самый что ни на есть длинноухий начальник был, и по размеру поболе вашего будет. 
Как тесали? Как тащили? Как пукао – шляпу красноватого туфа – на голову надевали? Версий довольно. И все они были когда-то интересны... К примеру, при Хейердале одну статую подняли, подкладывая камушки, а чешский инженер Павел Павел – провел эксперимент, подтвердивший, что статуи могли кантовать. (Удивительное совпадение имени, фамилии и способа перемещения!) Наверное, кому-то это любопытно... Мне – нет. Я не собираюсь возводить их на даче.
Платформы, на которых стоят моаи, много старше статуй-головастиков, но интересны, прежде всего, тем, что камни подгонялись друг к другу с поистине – хотел сказать ”немецкой” – с индейской тщательностью (я уже писал о Куско и Оллантайтамбо, Мачу-Пикчу и Тиауанако), с любовью и уважением к камню, с благоговением, характерным, кстати, и для храмовых построек у иудеев и буддистов, мусульман и христиан. 
Помню, забираясь по лесам на купол трапезной в Лавре, я обнаружил миниатюрные – два на два сантиметра – крестики, вырезанные на боковых поверхностях оконных проемов; изнутри они были выложены медной лентой, видимо, чтобы кирпич не осыпался. Эти «излишества», абсолютно незаметные снизу, вызвали недоумение: зачем? А вот, оказывается, зачем – не для себя строили – для Него. 
Вот и здешние платформы – подножия духов или, если хотите, местных богов – не могли быть шаткими, непрочными.  
Платформы, мощеные площадки, переходы между ними... Норвежец обратил внимание на их расположение, уловил логику ритуальных процессий. 
Храмы под открытым небом? А сам остров, стало быть, священный комплекс, рапа-нуйская Лавра?  
Несмотря на намеки Хейердала, к этой мысли нужно было придти самому. И я пошел.
... На самом деле неважно, раскрыт секрет тобою или он нашел тебя. Важен путь, важно движение. В первый же день стало ясно: остров создан так, чтобы к искомому можно было придти. Причем – не логически, а пешком. Паломничество. Хадж. Богомолье. Иди – и смотри. И виждь и внемли. Берегом, или напрямик – хорошее украинское слово – «навпростэць». Весело, по просторам! То есть куда глаза глядят – шлепать без плана, по наитию.
Так шел я по Юкатану, пробираясь в джунглях от пирамиды к пирамиде; брёл к Мачу-Пикчу по священной дороге инков. И вчера еще - взбираясь на Эль-Морадо в ближних к Сантьяго Кордильерах. 
Путь на остров идет через горы – вот о чем шептали камни в Ло Вальдесе. Горы, а лучше – Анды - с большой буквы «А», напоминающей заснеженный пик, – путь к Нему идет через Анды – дающие надежду, мудрые, царящие над миром в несуетном своем величии, в открытости своей, в простоте. 
И я не стал дожидаться, зашагал, побежал... и к моему стыду вскоре пристал к экскурсии, растворился в среде клацающих американцев и японцев и до самого вечера снимал ”бюрократов в шляпах и без”. Но именно там, на автобусной экскурсии, я понял: нужно искать горы, потому что место сие не случайно названо о! - Пасхи - необходимо восхождение к тайне, как рифма к воскресению, вознесению, воссоединению, восхищению - там, на вершине.

16 Старик (первый вечер на острове)
Днем приходили малые дожди, видимые издалека. Облако, а под ним серая полоска вниз, ровная или косая. Прибежал, пролился – и дальше, на восток, или на запад. На юг. На север. И снова солнышко. 
К вечеру на горизонте наметилась тьма. Вроде далеко, а вот уже ближе, ближе, разрастаясь, занимая уже четверть. Треть.
Что несла она с собой? Только ли дождь... А может – шторм, бурю? Ураган – такой обычный в центре Тихого? Или что иное...  

Я пошел, поспешил от обрыва, ближе к домикам, и там под навесом на парковой скамеечке присел рядом со старичком. Сдобненьким, курносым. В лице его было что-то клоунское - от Олега, может быть, Попова или Куклачева, и одновременно – поповское, испытующее: глянул он пристально, но быстро...
Две кошечки – дымчато-черная и трехцветная – обе молоденькие, ластились к нему. Мягкий вулканический туф угрелся у него на коленях, а вторая пошла ко мне, мурлыкая и выгибая спинку.
- Лук! (Посмотри!) – показал старик. – Радуги. Вон одна, а вон еще две. Рэйнбоу ин зэ найт – шепардс дилай. (Радуга под вечер – пастухи беспечны.) Вот и кэтц донт вори – все будет хорошо, хорошо...
Старик гладил кошечку. Пальцы его, короткие, пухлые, прятались в густой шерстке. Он попыхивал трубочкой и вновь – чубуком – указал на радуги.
- Лоу сизан...(Межсезонье.) Вэ ар ю фром? – но, не дождавшись ответа, сообщил: – И я скоро отплыву. Или улечу... Туда, - указал на запад, – туда. Может, там и встречу Эстевана, и мистера Кон-тики...
- Вы знали? Вы встречались с Хейердалом, с Туром Хе..? – не удержался я.
- ...и Клауса. – он будто не слышал, - И жёнку мою, Карусю... И с мамой, с мамочкой... Э-хе-хе...
Посасывая мундштук, глядел он, сощурясь. Порывы ветра усилились, а дождь все не шел. Под навесом, укрытым с трех сторон, было уютно. Кошечки сидели смирно, одна у него, другая у меня, и я не стал торопить, решил - не перебиваю. И он ждать не заставил. 
- Вот, - указал на небо, - звезд не вижу. И в Сантьяго не видел. Смог, понимаешь.
Старик раскурил трубочку, в глазах заиграл огонек.
- А в Ло Вальдесе – да-а! Луна, особенно когда полная, и вершины в снегу, и этот вид на Сан-Хосе – ночной, словно кондор крылья раскинул.
Старик поглаживал, мял кошечку. И глядел далеко, щурясь во тьму. А я уже не сводил ни глаз, ни ушей. Не замечая ни пиджин-инглиша, ничего. Все, о чем говорил, ложилось на душу так, словно рядом со мной – кто-то из них, из хранителей родовых пещер – Эстеван, или Томенике, или на худой конец – Герр Клаус?  
- Да-а… Герр Клаус любил горы. Вечером, при полной луне сядет на террасе у «индейского камня» и следит за движением тени, сверяя часы с насечками на валуне.
Подойдет к обрыву - на север, на север глядит. Да... Сколько же прошло? Пятьдесят пять? Пятьдесят восемь лет...
Герр Клаус любил горы... 10-го... Да, 10-го. Они бросили вторую бомбу, на Нагасаки. Был звонок из клуба, в отеле не было никого, кроме нас. В гостиной, за большим столом он пил и пил, слезы текут по лицу, а он не замечал – плакал, и губы шепчут: « Майн гот...»
Я ушел спать, а утром нашел его под столом, разбитого параличом. Что делать? Звоню в Сантьяго, в клуб. А он шепчет: « Нихт... найн..., сожги, спрячь... беги...»
И четыре таблички - ронго-ронго - я сжег при нем, чтобы он видел, а когда собрался жечь пятую и тетрадь с переводом – он уже не дышал. И я бежал, не дожидаясь, пока приедут эти, из клуба...

Пошел дождь. Если бы не дождь, я ушел бы к себе. Я не верил ни единому слову. Речь старика казалась все менее связной. О чем он? Неизвестные таблички? Переводы ронго-ронго? Э-э... Пережал. Явно. И Ло Вальдес. И Клауса. Не подслушал ли он мою болтовню на рисепшине? Аферист...

17 Кохау

”Христос ничего не писал, чтобы не обоготворить букву. Слово должно оставаться живым через людей. ” 
  о.Александр 


Деревянные таблички с письменами (кохау ронго-ронго по-рапа-нуйски) впервые я не увидел, когда родители повезли меня – шестиклассника – на экскурсию в Ленинград. Музей Антропологии и Этнографии (МАЭ) соседствовал с Кунсткамерой и мне, не читавшему Хейердала, две темные деревяшки что могли рассказать? А вот уродцев я запомнил навек. Было в них нечто неопознанное, жуткое. 
Уродцы... Сейчас я понимаю, почему тогда мне были показаны именно уродцы. Путь к тайне подобен приключению, квесту. Знаки, намеки, подсказки - явные и неявные - ждут тайнолюба на жизненном пути. Поначалу, конечно, о них не знаешь и не задумываешься. И только разобравшись в общих законах загадочности, вдруг - как молния - ба! Конечно! 

В нашем роду были шестипалые, бабушкины братья, - по шесть пальцев на ногах. Я никогда их не видел - они погибли в блокадном Ленинграде. Но дедушек Гришу и Мишу я не забуду вовек. И потому, что мы - родня. И потому, что они спасли город, а в нем, между прочим, и тот самый музей и его содержимое. Они, сами того не ведая, породнились с кохау. А самый верный путь тайнолюба - породниться с загадкой.
 Потому, наверное, семейные легенды и ярче и ужаснее самой волшебной сказки. Тем более про шестипалых! 
- Что ты?! Что ты?! - уверяла бпбушка. - Какие уродцы?! Они богатыри были, красавцы. И Мишенька. И Гришенька. Совершенно нормальные.
Эх, не успел я расспросить бабулю... Сейчас бы я, конечно, выяснил о руках, не о четырех ли? Там - шесть пальцев, а здесь, стало быть - четыре? Действительно, это нормальнее. И у меня - в сумме - столько же. 

Семейные предания... Ждут своего часа, никуда не торопясь.
Вот и неопознанные мною кохау тихо лежали под стеклом и после того, как была прочитана «Аку-аку». Я не обратил на них внимания потому, что шестипалые дедушки и четырехпалые пришельцы еще не пересеклись в моем сознании. 
Описывая в «Аку-аку» приключения на острове, Норвежец «забыл», что среди значков ронго-ронго присутствует четырехпалая рука или лапа. Сейчас я понимаю, почему Хейердал умолчал об этом – не хотел дразнить маститых ученых, и без того настроенных против его гипотезы о морских вояжах в древности.
Между тем, в «Приключениях одной теории», написанной ранее, а прочитанной мною позже - он упоминает четырехпалых. Но тоже, заметьте – вскользь, между прочим. И я снова прошел мимо, и потребовалось еще пятнадцать лет, пока, наконец, пролетая над плоскогорьем Наска, я своими глазами не увидел, то есть как раз разглядел, что у «Птенца» - одна лапка пяти-, а другая – четырехпалая. И то же – у «Обезьяны». И таков же бог на воротах солнца в Тиауанако и крылатый воин Эк Балама, и фигуры в Музее доколумбовых цивилизаций в Сантьяго-де-Чили, и вышивка из книги Мануэля Галича… 

...Кстати, там же, в музее, я увидел двойные ритуальные сосуды индейцев - двойные! - хотя всегда считал это уникальной особенностью трипольской культуры. Я принялся изучать трипольские росписи на фрагментах керамики и обнаружил трехпалых человекоподобных существ и рядом с ними - изображения пятипалых. Можно ли быть уверенным, что древний мастер не страдал детским примитивизмом? Не фантазировал? Или четверорукий (но пятипалый) монстр тоже, как и трехпалый пришелец, написан с натуры? Вы хотите ответ? Но может быть важнее другое. Два соединенных сосуда, две разнопалых руки. Почему так тянет рассматривать, выявлять, как сказал бы мастер, ту далекую, крепкую, как рукопожатие, общность?..  

  
Четырехпалые так увлекли меня, что я чуть было не упустил из виду еще одну, не менее загадочную особенность табличек – они не поддавались расшифровке. 
Принципиальная загадочность... Сейчас мне кажется, что к этой мысли меня подводили постепенно. 
Крит. 1996. Фестский диск, купленный в киоске сувениров, поражает именно этим - до сих пор никто не смог расшифровать. Я верчу его и так и эдак, я всматриваюсь в начертания знаков - и радуюсь, восхищаюсь этой бесконечной, но обозначенной человеческим разумением тайной. Передо мной - Слово, Логос в чистом виде, форма с непознанным и, может быть, даже - непознаваемым содержанием! Держу бережно, всматриваюсь, благоговею...  
Перу. 1998. Пробираясь подземным коридором в святилище Саксавайман, я засунул руку в расщелину - до сих пор не знаю, почему именно в эту, а не в какую-либо другую, - и нащупал нечто. Оказалось, свинцовый амулет, чем-то похожий на фестский. У меня не было сомнений, что отлили его недавно, но форма для отливки была - в этом я тоже не сомневался - старинная, древняя. Я не знал, как к нему подступиться. Снова и снова рассказывал историю, как неожиданно он нашелся. «Представляете? Чудесным образом!» А вот связи с «ронго-ронго» не видел никакой, мне это в голову не приходило. 

... Иногда полезно самому протирать пыль на полочке, где выложены сувениры. Иначе бы не легли они рядом, и не бросилось в глаза сходство фигурок и знаков на диске, амулете и табличках, причем сходство не внешнее - иные вообще не похожи, - а подобие, отражающее мир человека во всем его многообразии; здесь и стилизованные предметы утвари, и символы солнца и звезд, весь путь от неживого, от животных и птиц - до человека и божеств в самых невероятных образах.  
Знаки и символы саксавайманского амулета и кохау глядели друг на дружку словно... царские дети, выросшие в темнице. Братья и сестры, которые не знают, кто они, не ведают родства своего, но чувствуют, и тянуться каждой черточкой, каждым значком... Я понял, почему так хотелось помочь им, так страстно хотелось расшифровать, перевести с языка тайного на понятный... 
Кто только не брался за перевод... Но даже гениальный Юрий Кнорозов, раскрывший тайну письменности майя, как будто, отступил. Во всяком случае, ни о каких позитивных результатах не сообщалось. И вот тут я не поверил. Кнорозов не мог капитулировать. Известно, что им разработана универсальная методика дешифровки, о которой спецслужбы отзывались как об идеальной, совершенной, способной взломать любой шифр. Глядя на фото великого лингвиста с любимой кошкой Асей – черные, глубоко посаженные демонические глаза Юрия Валентиновича на бледном, белом лице - и белки Асиных глаз на фоне дымчато-черной мордочки, белое кошечкино тельце на фоне черного костюма, черная лапка и белая кисть – позитив и негатив одновременно – достаточно взглянуть на это – единственно любимое Кнорозовым фото, чтобы и тени сомнения не осталось: они – и мэтр и кошечка – знают цену тайны, очень хорошо, на своем опыте знают, чтобы так вот бросаться открытиями. 
Возможно, и Хейердалу открылось больше, чем он сообщил.  

18 Старик (продолжение)
- А вы действительно знали мистера Кон-тики, то есть Тура Хейер...
- О! Йа! – закивал старик, будто не расслышал. - Герр Клаус был фигура!
Еще в Германии, при Гитлере – и в Рейхсканцелярии, и в Вольфшанце... Все им хотелось знать... В свастике – четыре, заметь, а в звезде пять. Свастика – выше, а звезда – ближе, земнее, понимаешь? Он и меня взял поэтому. Вот, – и старик предъявил правую, таимую прежде в кошачьем тельце, правую – без мизинца, четырехпалую лапку, а левая была такая же маленькая, но пяти. – В 1943 к фюреру звали реже, и в 1944 – раза два, не больше. Конечно, герр Клаус продолжал бывать и в Аненербе, и в клубе. До войны герр Доктор писал о народах-учителях – атлантах, арийцах, виракочах. 
Все меня утешал: «Ничего, ничего, Катце, (он звал меня – Катце, котенком), - и атланты, и вон – Лунный Кот – все беспалые, прежние – беспалые...»

Дождь шел ровно, крупно и так же ровно шумел океан, накатывая длинными, пенными – и потому - хорошо различимыми волнами. Меня же штормило, мысли путались, налетая с разных сторон, бурля в водовороте:
...кто же он, этот Доктор? Фон Катцвальд, изучавший четырехпалых на Тибете и Суматре? Но он был не Клаусом, а Эдвардом. Похоже, псевдоним.. Неужели тот самый Вайненоген, мистик и астролог, частый гость Гитлера? Знать бы раньше.. Кажется, у Фогельмана были статьи о четырехпалом Птицечеловеке... Хейердал наверняка слыхал о нем, о Докторе. «Ронго-ронго» – сплошь четырехпалое. Хейердалу это было не нужно, но он не мог не отметить – все о четырех пальцах: и люди и птицы... 

- ... а герр Доктор об этом знал, - старик будто читал мои мысли. - Пойдет, достанет футляр из сейфа, развернет бархатный чехол, наденет баевые перчатки, лупу наводит - и шепчет: – Три черточки и большой, три черточки и большой...
Как он удивился, когда я, на ломаном еще немецком, рассказал ему, что не только слышал о ронго-ронго, а в кружок ходил при МАЭ, с Борисом, дружком моим школьным, и герр Клаус зауважал меня, языку стал учить, показывал, объяснял, почему неверными оказывались расшифровки. О-о, знаток он был, о! А меня спас, под собакой провез. – старик захихикал, так что кошечка недовольно выгнулась и перестала урчать – в 44-ом за месяц до покушения на фюрера, на швейцарской границе – меня - под сиденье, а сверху – Вафеля, дога. Остарбайтеров не полагалось...
- Так вы… что же? – я не мог поверить. - Вы … откуда? – закричал я. 
А старик уставился – на меня, на мои губы.
- Нет, нет, я не слышу, темно. Я после контузии оглох. Оглох! – закричал он в ответ, но по-прежнему на пиджин-инглиш. И наклонился, и уже тихо, доверительно:
- А ключ-то, ключ к расшифровке – в пятой тетради. Клаус открыл, я помогал... «Хейердал, Хейердал», - заворчал старик и многозначительно умолк.

19 Кохау (продолжение)
 
Совсем недавно о своем переводе ронго-ронго сообщил Петр Рубцов,– учитель, проживающий в Дагестане (268300, Россия, г.Каспийск, ул.Ленина, 9, кв.12). В результате более чем тридцатилетних исследований (вот вам пример методично-неспешного тайнолюбия) он перевел несколько строк, положив в основу слоговую систему письма на языке кечва, индейской народности, проживающей главным образом на территории Перу. Вот одна из них:
”Втайне хранимое рассыпается – как жаль!” 
Замечательная фраза. Мудрая, достойная гор. (Не случайно переводчик родом с Кавказа!) Здесь и пиетет к чудесным находкам, и оправдание настойчивости Хейердала. 
Однако не только решение головоломки «ронго-ронго» и не столько смысл переводимых текстов определяет значимость исследований дагестанского учителя. Неожиданно для себя ему удалось подойти к тайне ближе, не спугнув ее. Во-первых, на основании статистического анализа он установил, что четырехпалая рука - самый распространенный, самый популярный (и может быть, самый любимый?) знак ронго-ронго, то есть занимает первое место по частоте повторений. Во-вторых, сопоставляя изображения четырехпалого Птицечеловека, обнаруженные в Оронго, с похожими - четырехпалыми же знаками на табличках ронго-ронго, Петр предположил, что этот знак - есть начертание имени божества: «Кон» - в переводе означает «Ниспосылающий», или «Громыхающий», а возможно, и «Тот, кто ниспосылает гром». «Кон-Тики» - «Основатель мира» - имя из того же ряда.  

... Я набирал текст и, знаете, «О» - этот кружок... Он словно гипнотизировал, загипнотизировал... Значит, «О» - гласная в имени четырехпалого божества. Именно она, а не согласные, ее обрамляющие, выражает и определяет главное. Можно поменять «к» на «б» или на «г», а «н» - на «г» или на «т», или еще как угодно, но возглас останется тем же. Слушайте, а ведь именно так и должно быть. Кон! Четырехпалый Птицечеловек. Именно - я не мог оторвать глаз от алфавита - самый загадочный знак озвучен и самый таинственный звук обозначен единственно возможным образом. Слышите? Оммм... Феномен этого звука, соединяющего контур губ и солнца, был известен в глубокой древности. Космос, Логос... И в острове, и в солнце... «О»-содержащие слова побежали ко мне, нахлынули.  
Вначале было Слово... «Вот! - я задышал часто, вслушиваясь, и колокольный звон ответил радостно: Бомм! Бомм! Бомм!. - И любоОвь! И доброО!» 
«О-о..!» - звучало во мне, наполняя душу легчайшим и восхитительным. И тогда душа автора (моя ли, Петра ли - думаю, и он услышал, уловил) - точно воздушный шарик, поднялась над миром, огляделась и обнаружила: только что сделанное открытие кокетливо повернулось другим - не менее блестящим бочком.  
Ронго-ронго... А ведь здесь не только четырех!кратное звучание... Как же я раньше не замечал. Смотрите. Видите? - «ронго-ронго» - крылатое слово. Двукрылое, соединенное дефисом. Да-да! Точно-точно. Сейчас взмахнет крылами, и полетит. Окрыленное, птичье слово! 
Тайна крылата...
Оказывается, истина эта проста и очевидна. 
Не это ли Он имел ввиду, когда просил: «Будьте, как птицы...»

Завет принимая буквально,
Лечу на какой-нибудь - о.
«о» с точечкой – звук не печальный –
Восторженный звук, изначальный -
И Бог, и любовь, и добро… 

   
20 Старик (продолжение)
Отец Онуфрий обходя оную обитель обнаружил огромадный огурец.
Из анекдота 

А-а, вот оно что... Разводит меня старикан, теперь ясно, тетрадь хочет продать. Клаусову. Или «ронго-ронго» липовое. Намекал! Видать, куриных голов старому захотелось. Деликатес у них – наши куриные мозги. Поверил... Читал же, читал «Аку-аку», на острове сплошь – болтуны и воришки. - (деньги-то на месте?) – Говорят одно, поют другое, продают третье... Клоун! Слышит, ей-богу, слышит. Заврался, а русского не знает. Вот он и...

- Эх-хе-хе... Герр Клаус, герр Клаус... Помер – а я бежал. Домой? Куда! Я же военнопленный. В Вальпараисо, а оттуда, в трюме – сюда, на Пасху… 
Бог ты мой, сколько же аферистов сюда понаехало. Доннер-веттер! И малювали, и высекали. А табличек нарезали, наковыряли. Сплошь новьё. Может, Каруся меня за то и приняла, что не врал. Устали они от вранья... Мучались... А больше всех - Эстеван. Какой человек был! Не мог! Так хотелось ему открыться – с приездом вашего Тура началось – каждому хотелось продать, да просто – открыть, разгласить – психоз начался. Однако же, истинные секреты хранил только он, Эстеван. Как он мучился! Это же какой соблазн - опровергнуть, разрушить-развеять ложное, явить истину о чуде, прекрасную чистую правду, о-гла-сить. И не выдержал – поднял парус и уплыл. Уплыл – вот человек. Уплыл, а не сказал, не открыл этим жадным, жирным, им лишь бы разъять, располосовать и кишки наружу – смотрите, мол, вот они какие - белые и смердят!
Что он за тайну открыл, твой Хейердал? Каждый, мол, хотел выпендриться? Дуру эту поставить повыше и шапку такую – под тонну? И это – правда?! Может, и правда... Но кому нужна такая жалкая правда.
Нет, прав был Доктор, тысячу раз прав – к тайне подпускать нельзя. Угробят они этот мир, как тот, прежний, угробили...

Дождь прошел. И море будто не шумело, так ярко сияла Луна.
Неброские южные созвездия уступили ей место и стали по сторонам в туманных плащах с капюшонами.  
Старик взял меня за руку:
- Завтра я ничего вам не покажу... – и еще тише: – Я не ем куриных голов...

21 Рано Као (второй день на острове)
- Вы «сова» или «жаворонок»?
  - Я - орел.
Вячеслав Костюк
Я проснулся сам, будильник не звонил. За окном рассвело. Солнышко пробивалось сквозь облака, летящие низко. Покой и осознание того, что вот я здесь, здесь! – сменились, однако, растерянностью: А был ли старик? 
Лежа некоторое время в постели, и после за завтраком - за столиком у окна с видом на океан, и потом, когда собирался, экипировался в путь... – сомнения не уходили, возвращались, и я твердо решил непременно его отыскать.
Но планы – великая вещь – заставляют забыть обо всем. 
Фанни, управительница отеля, вручила мне отличную – свою личную - карту острова: ”Только, прошу вас, до вечера, ее многие спрашивают”, – и, осмотрев меня в лучших традициях миссис Хадсон-Рины Зеленой – то есть дважды – сверху вниз и снизу вверх – сообщила, что собак и змей мне бояться нечего, тем более, что змеи тут не водятся, а собак держат на привязи. «Карту только не потеряйте!» – напомнила еще раз, и когда я пошел к выходу – украдкой перекрестила. Наверно, мои горные сапоги со шнуровкой, надежный посох, а может, и значок ГТО на розово-серой тирольке с ястребиным пером... – наверно, она поняла, что я не из тех, кто возьмет такси, или пристанет к экскурсии, а как раз наоборот - сойдет с тропы, пойдет напрямик, выберет трудный путь...
И я пошел. Не торопясь, обследуя по пути все, что отражала карта, сплошь покрытая фигурками моаи, квадратиками платформ, арочками пещер... И первая же – в каких-то ста метрах от отеля – оказалась богатой на петроглифы. Птички... Белые, бурые, - будто мелом и кирпичом? – а на самом деле – глиной: белой и рыжей. Птички. Одни птички. Примитивные. Никакой тайны. Но здесь, в пещере, мне стало ясно: всё будет, не сразу, но будет. Первое слово уже сказано. Остается шагать, вслушиваясь, вглядываясь, внюхиваясь, чтобы не пропустить ”тот” поворот, ”то” место, где что-то остановит тебя, ты обернешься и....  
Земля под ногой каменистая. Туф, словно пемза, скребет о подошву. Ни кустарника, ни травы. Купаться, за исключением небольшой песчаной бухты на севере – негде. Оно и хорошо – не пляжиться ж сюда – в такую даль... А океан – скребет, волна накатывает, но камни глаже не становятся. Берег изрезан: гроты, пещеры. И рыть не надо. Все океан сделает. И роет, создает места потайные, ”родовые”, как писал Хейердал, пещеры, и сам же – Океан – сам же и докопаться хочет. На что только не идет! И волной ежедневной, настойчивой, и штормовой, и даже цунами, как тогда, в 1961. Днем и ночью, без выходных. Будущее острова прозрачно. Опустится, утонет. Что такое 50 - 100 тысяч лет...  
Видимо, это желание стихии добраться до самого-самого передалось и Норвежцу. 
Он испробовал всё. Кое-что дали раскопки. Немало удалось выудить в беседах и застольях со стариками. И конечно, были пущены в ход деньги, обмен, подарки с надеждой на ответную благодарность. Многие считают его спасителем рапа-нуйской культуры. ”Втайне хранимое рассыпается...” Если бы не его уловки, пещеры бы никто не показал. А старики-хранители уходят и уносят тайны с собой. 
Хейердалу удалось влезть в душу к островитянам, и они стали забывать о табу. 
Младший из уважаемого рода Эданов - Эстеван испытал, по-видимому, особенно сильное влияние его харизмы. Он так полюбил обаятельного, неутомимого и достойного Норвежца, что уже был готов открыть родовую пещеру, открыть самое-самое, может быть, главную тайну. Казалось, еще одно, последнее усилие, и миру предстанет новый - доисторический Колумб! 
И тогда Хейердал решился на крайние меры - выдумал свою ”божественность”, то есть ”перестал отрицать” свое якобы древнее рапа-нуйское происхождение, в которое островитяне почему-то поверили. Наконец он пошел на прямой подлог – принялся по ночам готовить ”чудесные открытия”: статуи и платформы, раскопанные ночью втайне от местных жителей, тотчас вновь и закапывали, чтобы днем с помощью магического ритуала сжигания курицы ”Великий Тур, смотрящий сквозь землю” находил их как будто впервые. Вывод напрашивался простой: если вы, так называемые посвященные, старики и старухи, потомки длинноухих, если вы мне пещер своих не откроете, пеняйте на себя. Я, Викинг Тур, сам до них доберусь. Слышите, любители куриных голов?
И вот тут, если судить по ”Аку-аку”, произошло обратное. Афера не удалась, или удалась лишь отчасти. Главные фигуранты искомое не отдали, затаились. А Эстеван Эдан, тот самый первый помощник, правая рука, адепт и апостол, разрывавшийся между табу и любовью, - исчез. Сел, говорили мне, в лодку и уплыл на запад. Пропал...

Я поднимался дорогой, ведущей к Рано Као – самому большому кратеру на острове, - и остановился на развилке. Дорога направо вела к Оронго – древнему комплексу строений, так называемых «каменных лодок», куда и везут экскурсантов.
Тропа же налево шла на противоположную гряду кратера, куда экскурсии не водят. Казалось, сам Хейердал повел меня тропой, а не дорогой. А, может, и не он. Может и не он, если камни рапа-нуйские его не простили...
Первый привал пришелся на рощицу, как выяснилось, эвкалиптовую. Я потер в ладонях длинный сухой лист, и он ответил запахом лекарства - грудного сбора, что запаривали от кашля. Когда-то остров был лесистым. Но… войны, революции, жадность и глупость… Вырубили все. И Хейердал о роще не писал. Возможно, она выросла позже, за последние полвека. Хотя, вряд ли. Эвкалипт растет медленно, основательно. Древесные волокна сплетаются, отчего – я попробовал ножичком – дерево становится, крепким, как камень, и даже под пыткой тайн не откроет. 
Что мы знаем об отношениях длинноухих и деревьев? Заметьте, тексты на камнях не найдены, не исключено, что их вообще не было. Впрочем, камни и так шепчут... А вот деревья нужно было просить... Можно предположить, что «ронго-ронго» были заклинаниями. Диалог с деревьями? Для пришельцев, живущих в гармонии с природой, это общение естественно. Или все же мольба о возвращении - не потому ли для «кохау» использовался плавник - обломки родных деревьев, приносимых тем же восточным течением?.. 
Эвкалипт вряд ли что-то расскажет. Иное дело - кустарник, поросший на склоне. А вот и сосновая рощица, невысокая. Все молодое, зеленое. Они бы, думаю, открылись. Не помнят они Хейердалов обман, но вряд ли что-то знают. Камни - те, конечно, знают. Но и помнят...  

22 Рано Као (продолжение)
Скала - скалёнок, валун - валунёнок, лава - лавёнок, осыпь - осыпенок...
Рок Стоун «Геонеалогия»
Тропа, распадаясь на дорожки, мельчала и пропала совсем, когда я наконец выбрался на возвышенность, огляделся. Остров с вершины Рано Као просматривался весь. Взлетная полоса аэропорта, домики и дороги, небольшие рощицы. Изрезанные берега уходили на север и северо-восток. Приглядевшись, я обнаруживал махонькие фигурки моаи, платформы и горки. А вон и Рано Рараку – второй замечательный кратер. За ним полуостров Поике - пологою пирамидой в дымке. А справа и слева, и там, за Поике – океан. И горизонт, но не ровный, а чуть, неуловимо покатый, огибающий. И облака над бесконечной водой, отражаемые белесо в полированном океане.
Я пошел, торопясь, по желтой, сухой траве, покрывающей дымчато-черный вулканический туф, пошел напрямик и остановился на гребне. Заглянул в кратер. Со склонов огромной, почти километровой чаши Рано Као сбегали осыпи длинными острыми языками. Внизу кое-где блестела вода - озеро или, скорее, болото, почти сплошь заросшее тростником, зеленовато-бурой травой на кочках, наполненное светом отраженных небес. 
Чаша притягивала. По воде пошла рябь, тростник зашумел. И чаша тихонько запела, зашептала. Так шумит раковина. И радиоволны в динамике собранного только что транзисторного приемника. Приложи к уху. Слышишь? Шорохи небес, говор и писки невидимых днем светил... Нет? Но ведь кратеры для того и созданы, чтобы прикладывать к уху…
Зов, однако, шел не оттуда. 
Я огляделся и метрах в ста среди валунов и обломков увидел Трон. Настоящий, царский или шахский, монолит со спинкой и подлокотниками в окружении каменной свиты,. Вот где отдохну... Однако прямой дороги к нему не было. Я вернулся на тропу, обходя камни и трещины, и потерял его из виду, не мог найти, как ни старался. Пришлось вернуться на гребень. И вновь обнаружив его, двинуться по прямой, перебираясь с осторожностью, как бы не оступиться, не застрять в расщелине. На полпути к нему я увидел, что сверху, на спинке Трона лежит Кошачий, выветренный из туфа, поразивший сходством силуэта. Это он, - я чувствовал, - это он звал меня. И я пошел, поспешил, обходя валуны и ямы.
23 Кошачий 
Образ ”Кошачьего”... Тысячи лет живет кошка рядом с человеком. Проявляя понимание и толерантность, хитрость и мудрость. Кот ученый не случайно так назван. Мистическая его природа отразилась в приметах и пословицах. Говорят: ”Кошка чертей гоняет.” Потому в новый дом первой кошку запускают. ”Кота убить – семь лет удачи не видать”, ”Кошку девятая смерть донимает”- находим у В.И.Даля.  
В сказках Кошачий чаще всего выполняет функцию помощника и посредника между человеком и сущностями мира потустороннего, волшебного, а равно - и силами природы. Не потому ли с давних времен ваяли его из камня. Тут и пиетет к божеству, и стремление приручить. Хотя кошку, как известно, смирить невозможно, а вот задобрить, улестить - можно попытаться. Трудно, конечно. Тем более если речь идет о Пуме и Ягуаре, олицетворяющих саму Смерть. Принести жертвы и тогда уже просить о покровительстве, о помощи в замирении со стихиями. Сфинкс у египтян - такой вот. Огромный... А лапки сложил, и хвостик поджал... Каждый раз, приезжая в Каир, я приходил к нему, вслушивался, а он молчал, солидно, значительно. И по размеру видно, что мудрейший. С таким и помолчать вместе - душу согреет...
Кот ученый, котейко, баюн и рассказчик - и есть тот толмач, что человечий язык разумеет. А как же? Живет-то бок-о-бок, человечий характер знат-понимат. И он же, Кошачий то есть, переводит нам, странникам, с каменного и ветренного, ручейного и птичьего, травьего и лунного - да с какого хотите! Вот отчего на коленях у Кнорозова – Ася, кошечка, заметьте, заморская. Из тех, видать, что и мертвые языки хранит-бережет, толкует. 
У нас всегда жили кошки. Пупка, Юнька, Диво, Кохау... Прежде чем уйти на зарядку, я должен покормить ее, мою персидскую, трехцветную кошечку. Так мне завещано. ”Не обижать кошечку, кормить, убирать за ней, любить.” Что ж... Завет ведь и есть тот мостик, что души наши соединяет. Как же можно не исполнять? Как же можно не любить?!
Не потому ли сейчас и он - Кошачий - звал меня. Жалея, сочувстуя моему любопытству. Может быть, и ему дан завет три раза в день кормить меня чудесами, не перекармливая, но и не забывая о полднике. Завет любить меня, ухаживать за мной, кормить, не обижать... 

Здесь камень так близок...
  Так хрупок и тонок
Застывшего времени слой...
Чу? - ропот ли, 
Шепот ли,
Гул монотонный,
Невнятный, густой,
Настойчивый шум неолита
Из швов отшлифованных плит, 
Подогнанных так, что меж «ноо» и «лито»
Иголки не всунешь,
Молитва, молитва  
Сочится, звучит, не молчит...

Бывало во сне, а бывало - спросонок,  
Гу-гу и шу-шу из глубинных потемок - 
Чу? - точится - там, за стеной
Базарят-вокзалят, и плачет ребёнок, 
Голыш, валунёнок, скалёнок, лавенок,
Не деда ли Као внучок-осыпёнок?
А может, и сам он...
Постой... 
Да вот же 
В тени эвкалипта 
Свернулся в комочек, лежит... 
Молитва, молитва, молитва  
Звучит, не молчит...

И я поклонюсь и присяду,
Прикрою глаза и прильну.
И чувствую сердцем - душа его рада. 
И слышу: 
- Да ты ль это, милое чадо?
А, ну, покажись-ка? А, ну?!

Удачливых встретишь нечасто. 
Я вижу - доволен судьбой.
Веселая пташечка вольного счастья 
Кружит над твоей головой.

Ты жив! Ты - живой!
  Для чего же «Осанну!»
Поёшь 
и зовёшь непрестанно
Бессменно Несущего Крест?
Скажи, разве мало тебе океана?
И острова нашего - чем не Буяна?
И неба, и неба окрест?

Давай-ка, дружок, подымайся.
Успеешь о горнем, поди...
Как ласково солнышко осенью майской!..
А хочешь - да ты, если что, не стесняйся - 
Поешь, посиди, отдохни...

Тебя, голубок, не неволю
Шептания слушать мои...» 

Разбросаны камни по дикому полю. 
И ветер, 
 и шелест, 
  и шепот прибоя...

- Я слушаю, Рапа-Нуи...



Рекомендовать запись
Оцените пост:

Показать смайлы
 

Комментариев: 1

This time I am traveling to acquaint you the replica Louis Vuitton bags . Compared to the cipher canvas, I attention the cipher vernis abundant added comfortable and eye-catching. The arresting apparent covering gives out admirable ablaze yet getting added complicated than the able leather.




Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Календар
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вск
         
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
ОБОЗ.ua