журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg

«То, что я должен сказать»... Часть первая

Н.Ч. События, происходящие в последнее время в Украине, вызывают много споров. Бесспорно одно: в своем доме мы должны разобраться сами, без какого-либо внешнего силового воздействия. У могущественной России, которую мы привыкли считать братской, – к сожалению, другой взгляд.

Впрочем, история СССР и России, как его правопреемницы, показывает привычность такого их отношения к соседям: раздел Польши, финская война, аннексия Прибалтики, танки на улицах Будапешта в 56-м и Праги в 68-м, интервенция в Афганистан и в Грузию, две чеченские войны… Тогда, как и сейчас, это было громко поддержано средствами массовой информации, и молчаливо – большинством населения. Но и тогда находились люди, имевшие мужество думать иначе, не скрывать свои взгляды, идти за них в тюрьмы, в психушки, а то и на смерть. В более широком смысле можно сказать, что русскому самодержавию, советскому и российскому тоталитаризму, которые провозглашали приоритет государства, противостояла и противостоит русская литература, русская поэзия, которые отстаивали ценность свободной мысли и человеческой личности.

Е.Ч. В программе, которую мы сейчас попробуем – не показать, но вместе с вами прожить, - мы хотели бы донести две основные мысли. Первая в том, что, не приемля российский тоталитаризм, мы бесконечно благодарны за человечность русской литературе и тем людям в России, которые, несмотря ни на что, поддерживают сейчас Украину. Вторая – что эти люди, не побоявшиеся вслух сказать о язвах своей страны, своей истории, и тем самым дать надежду на их излечение, дают нам бесценный урок настоящей любви к своей стране. И только от нас с вами зависит, пойдет ли нам и нашей стране этот урок на пользу.

Читать дальше...

Продолжение читать здесь: http://kiev-raduga.hiblogger.net/1390481.html


Відкрити Коментарів 9

«То, что я должен сказать»... Часть вторая

 Н.Ч. Я сам с Ростова, а вообще подкидыш -
 Я мог бы быть с каких угодно мест, -
 И если ты, мой Бог, меня не выдашь,
 Тогда моя Свинья меня не съест.
 Живу - везде, сейчас, к примеру, - в Туле.
 Живу - и не считаю ни потерь, ни барышей.
 Из детства помню детский дом в ауле
 В республике чечено-ингушей.
         Они нам детских душ не загубили,
         Делили с нами пищу и судьбу.
         Летела жизнь в плохом автомобиле
         И вылетала с выхлопом в трубу.
 Я сам не знал, в кого я воспитаюсь,
 Любил друзей, гостей и анашу.
 Теперь чуть что, чего - за нож хватаюсь, -
 Которого, по счастью, не ношу.
 Как сбитый куст я по ветру волокся,
 Питался при дороге, помня зло, но и добро.
 Я хорошо усвоил чувство локтя, -
 Который мне совали под ребро.
         Бывал я там, где и другие были, -
         Все те, с кем резал пополам судьбу.
         Летела жизнь в плохом автомобиле
         И вылетала с выхлопом в трубу.
 Нас закаляли в климате морозном,
 Нет никому ни в чем отказа там.
 Так что чечены, жившие при Грозном,
 Намылились с Кавказа в Казахстан.
 А там - Сибирь - лафа для брадобреев:
 Скопление народов и нестриженных бичей, -
 Где место есть для зеков, для евреев
 И недоистребленных басмачей.
         В Анадыре что надо мы намыли,
         Нам там ломы ломали на горбу.
         Летела жизнь в плохом автомобиле
         И вылетала с выхлопом в трубу.
 Мы пили все, включая политуру, -
 И лак, и клей, стараясь не взболтнуть.
 Мы спиртом обманули пулю-дуру -
 Так, что ли, умных нам не обмануть?!
 Пью водку под орехи для потехи,
 Коньяк под плов с узбеками, по-ихнему - пилав, -
 В Норильске, например, в горячем цехе
 Мы пробовали пить стальной расплав.
         Мы дыры в деснах золотом забили,
         Состарюсь - выну - денег наскребу.
         Летела жизнь в плохом автомобиле
         И вылетала с выхлопом в трубу.
 Какие песни пели мы в ауле!
 Как прыгали по скалам нагишом!
 Пока меня с пути на завернули,
 Писался я чечено-ингушом.
 Одним досталась рана ножевая,
 Другим - дела другие, ну а третьим - третья треть...
 Сибирь, Сибирь - держава бичевая, -
 Где есть где жить и есть где помереть.
         Я был кудряв, но кудри истребили -
         Семь пядей из-за лысины во лбу.
         Летела жизнь в плохом автомобиле
         И вылетала с выхлопом в трубу.
 Воспоминанья только потревожь я -Читать дальше...


Відкрити

Александр Бирштейн. Змея и чаша

Начало девятого класса ознаменовалось для нас приходом в школу новой медички. Старая – в прямом и переносном смысле – не то поменяла работу, не то ушла на пенсию. А новая была токи-токи из гимназии, то есть, из Медина. И, конечно, развила бурную деятельность. А не надо было! Особенно в нашем классе. Он ведь был не то, что дружный, но уж больно пакостный.
В один прекрасный день сперва девочек, а потом и ребят из класса вызвали в медпункт, выдали по именной пробирке и велели пойти в туалет и пописать в нее. Опасения, что пробирка для этого дела маловата, были в издевательской форме отвергнуты, более того, нас проводили напутствием насчет помыть руки.

Читать дальше...


Відкрити
Настрій : печальное

Михаил Грозовский. Стихотворения

Я умру! И это точно!
И умру я как поэт -
Может утром, может ночью,
Может скоро, может нет...

Под забором ли, в постели -
Разве в этом, братцы суть?!
Может быть меня пристрелят,
Аль повесят где нибудь?..

И когда оркестр печальный 
Заиграет в честь мою,
Может я кого случайно,
В гроб сходя, благословлю?

Ну а там - хватайте, черти!
Главное, не позабыть
Пару книг издать о смерти -
Ведь на что-то нужно жить!

***********

Пони

 

Пони с грустными глазами,

пони чистенький на вид

у метро стоит часами…

Рядом – девочка стоит…

 

Он задумчиво и робко

смотрит в сторону мою,

и ему в его коробку

я монетку подаю,

чтоб ему хватало пищи,

чтобы всяких лишних бед

не стряслось, чтоб он, как нищий,

не хворал на склоне лет.

 

– Привыкай к такой работе! –

я гляжу в его глаза,

не пойму: не то он «против»,

не пойму: не то он «за»…
 

***********

Кошка пела на окне.

Мне казалось - обо мне.

 

А еще висел портрет,

где мой друг сквозь вечный свет

на стене вблизи окошка

слушал то, что пела кошка.

 

Думал думу на стене.

Мне казалось - обо мне.

 

А потом пошел снежок.

Кошка сделала прыжок

и ушла прыгучим бегом.

 

Глядь: в окне зима со снегом...

Забытье... Кошачий след...

 

И мой друг сквозь вечный свет

все следит за тишиною,

за живым за бренным мною...

 

И растет ничья вина.

Во Вселенной.

У окна.

 
 

Відкрити

Довлет Келов. Стихотворения, песни, воспоминания друзей…


Мітки / теги: Довлет_Келов, книга
Відкрити

Юрий Черепанов. Я помню довоенное детство...

Глава 1. Ашхабад
(1934 – 1944)
22 апреля 1941 г. нас, учеников 3-го класса школы №5, принимали в пионеры. 
Мы давали торжественные обещания, в чём-то клялись и, конечно, как было положено, благодарили товарища Сталина за наше счастливое детство. Торжественное мероприятие завершилось групповым снимком на фоне памятника Ленину. До окончания нашего довоенного детства оставалось ровно 2 месяца.
Было ли оно счастливым? На этот вопрос могу ответить только за себя. Да, без всякого сомнения! И благодарен за это я только своим родителям, а не какому-то дяде. 
Благодарен за их любовь и заботу, за всё, что любящие родители делали для детей. А ещё, отдельно, сверх всего прочего, я был благодарен им за то, что при своей молодости и непоседливости, они всегда и всюду «таскали» меня с собой. Даже когда это доставляло им неудобства, а меня можно было на кого-то оставить.
Я помню себя малышом даже на таких мероприятиях как лекции о международном положении и различных торжественных собраниях в клубе милиции.
А в кино мы ходили в кинотеатр «Художественный», там всегда шли новые фильмы. Считалось, что дети на вечерние сеансы не допускались, но не очень строго. Нас там уже знали, никаких проблем я никогда не создавал, и пускали беспрепятственно.
Вокруг летней площадки было много цветов и под их аромат я, на коленях у отца, смотрел киножурнал и засыпал. Выспавшись, довольный и счастливый, я шагал домой только сам, инстинктивно не позволяя брать меня на руки.
Я не позволял брать себя на руки даже когда мы ходили на вечерние гуляния в ЦПКиО, а это было подальше, в самом начале проспекта Свободы.
Дореволюционные горожане помимо бурного строительства жилья в начале века, заботились и о благоустройстве города, его озеленении. Помимо уличных насаждений тогда и появились парк Железнодорожников, парк Офицерского собрания и самый большой – Городской парк, который в наше время стал называться «ЦПКиО». 
Хорошо ухоженный, с обилием благоухающих цветочных клумб, заранее обильно политый, он своей прохладой, различными аттракционами и развлечениями каждый вечер был готов принимать посетителей. Символическая входная плата позволяла приглашать акробатов, клоунов, затейников, было всегда интересно и весело. Визитной карточкой парка была отличная танцплощадка с лучшими в городе музыкантами, превосходное мороженное и охлаждённое бочковое пиво. Удивительно, в городе хватало любителей выпить, но в парке я их никогда не видел, как никогда не слышал ругани и не видел милиции. Люди ходили с семьями, с детьми и засиживались допоздна, пока не проветрятся их нагретые за день жилища. Поэтому дорожили этим местом отдыха и с дореволюционных времён здесь сохранился ещё дух доброжелательности и высокой культуры общения.
Я хорошо помню наше последнее посещение парка, когда мне было года 4. В этот раз клоуны и акробаты устроили весёлое музыкальное шествие по аллеям парка на огромных ходулях и мы шагали вместе с ними.
Один клоун пристал к нам и даже требовал, чтоб меня подали к нему наверх. Я не понимал, что это шутка и прятался за отца. Потом было угощение, которое обычно позволяли себе мои родители: - нам с мамой по мороженному, а папе – кружка пива.Обычно в парке мы не ходили в кино, но на этот раз шёл хороший фильм, который не видели родители и они соблазнились.
У входа в зал нас встретила улыбающаяся тётя, поговорила о чём-то с родителями и отвела в комнату, полную игрушек и цветных картинок. Тут же стояли 2 детские. Это было время, когда люди верили в светлое будущее и что его можно 
Из самих лучших побуждений администрация парка совместно с комсомольскими шефами оборудовали и открыли при парке детскую комнату. Молодые родители приводят и оставляют на дежурных комсомолках своё дитя, а сами идут и повышают свой культурный уровень в кино или на танцах.
Сначала я ничего не понял и не заподозрил. Моё внимание привлёк большой макет военного корабля. А тётя убедила родителей, что всё устроилось и увела их в кинозал…
Когда я понял, что меня «бросили», я заревел так, что перепуганные комсомолки даже не пробовали меня уговаривать, а бросились вызывать родителей. Моё детское сознание восприняло это, как предательство и обида была так велика, что меня долго не могли успокоить и до самого дома я горько всхлипывал.
 Я не помню, почему мы больше не ходили в этот парк и не знаю, пользовалась ли спросом эта детская комната. Мне кажется от неё было больше вреда, чем пользы. Родителей, когда я подрос и вспоминал этот случай, мне было даже жалко. Они все поняли тогда и переживали больше меня. 
А самым счастливым годом моего детства был 1936-й. Сначала, с цирком приехала большая группа знаменитых атлетов – борцов вольного стиля. Кроме показательных выступлений в цирковой программе были организованы спортивные соревнования, турниры. Сонный город проснулся и забурлил. 
Оказалось, что Ашхабад не первый раз принимает борцов, нашлись болельщики даже их прежних дореволюционных приездов. Турниры проводились на безденежные призы (газет, журналов, предприятий), но 
заключались пари, заработал подпольный тотализатор, страсти разгорались. 
Мы всей семьёй попали на одно из первых показательных выступлений в программе цирка а потом, только один раз, мы с отцом были на турнире. Помню фамилию нашего кумира – Басманов. 
Не успели утихнуть спортивные страсти вокруг борьбы, как открылся футбольный Новый городской стадион строился, и мы с отцом попали ещё на старый. Я впервые увидел настоящее футбольное поле с воротами без сеток, с «газоном» без единой травинки, твёрдым как кирпич. Настоящих футболистов в длинных трусах и судью в 
белых брюках. Но главное, наверное, я увидел настоящих болельщиков. Мы пришли рано и наслушались разных околофутбольных историй. – об обезьяне в воротах, красной ленте на ноге футболиста. Они знали всё о футболе и футболистах и сыпали футбольными терминами. Русских тогда не было (кроме «судья»): бек, голкипер, инсайд, корнер. 
Дальше я почему-то не помню ничего. Как и кто играл, счёт игры, и даже не помню, там ли я впервые услышал «судью на мыло» или это было позже. 
А потом случился сюрприз!
Уже весной, однажды, отец сказал нам, что поднимет нас, завтра, в воскресенье, в 4 часа утра. И не признался почему, а только загадочно улыбался. Утром, когда мы шагали через весь город (общественного транспорта в Ашхабаде не было) он сообщал нам, что идём за город на аэродром «Осоавиахим», где нам покажут авиационную технику и состоятся показательные полёты.
Наконец, по дороге за городом, мы уткнулись в шлагбаум, возле которого уже толпился народ. За шлагбаумом тянулось ровное поле. На ближнем плане возле будки с колбасой, указывающей направление ветра, стояла какая-то техника и 2 самолёта У-2 (учебный двукрылый, который позже стали называть ПО-2), а за ними- одномоторный 
пассажирский с гофрированной обшивкой у которого возились люди. Потом всё завертелось очень быстро. Нас и ещё одного – четвёртого, повели к пассажирскому моноплану. Пока мы шли, на нём был запущен двигатель. Пассажирский салон на четыре места. Все уселись и последним поднялся лётчик. Прежде чем пройти вперёд, в свою кабину, он почему то поздоровался за руку с отцом и улыбнулся нам с мамой. Взревел мотор и самолёт, покачиваясь, порулил к старту. 
Взлетали в сторону хребта Копет-даг. После отрыва от земли летели низко, набирая скорость. Потом меня прижало к креслу, а линия гор стала крениться и уходить за спину. 
Мама охнула, а самолет развернулся с набором высоты (боевой разворот, как я узнал позже) и уже на большой высоте полетел в обратную сторону над окраиной города, над домами - спичечными коробками, возле которых шевелились муравьи – люди.
Перелетели над железной дорогой, над песками, развернулись и стали снижаться перед посадкой. Мама опять охнула, а я почувствовал невесомость. Я это всё помню, потому что много раз в памяти возвращался к этому полёту.
Помню как мама ругала отца за то, что он не предупредил, не дал опомниться и затащил её в «этот проклятый самолёт».
А с лётчиком отец когда-то служил в кавалерии. В истории авиации был период, когда многие кавалеристы переквалифицировались в лётчики. Если бы не их случайная встреча, мы бы даже не узнали, что «ОСОАВИАХИМ» (позже ДОСААФ) проводит агитацию с реальными полётами желающих. А Лётчика я не разглядел хорошо и не знаю, действительно ли он был кривоногий, или моё сознание дорисовало его образ таким, когда я узнал , что он был кавалерист.
На этом мой самый счастливый год не закончился. Маму пригласили на работу в Госбанк, где она когда-то уже работала кассиром.
Деньги были нужны. Мама собиралась забрать своего отца Алексея, из Ташкента, где он жил со старшим сыном Александром, но было некуда, мы жили в крохотной комнате. Решили, что маме нужно работать, а мне пойти в детский сад. Нехотя, но я пошёл. Через несколько дней у меня поднялась температура и мама, ещё не успев начать работу, отказалась от неё. Зато получился другой, как потом оказалось, самый лучший вариант – она пошла работать телефонисткой на телефонный коммутатор милиции. 
Прельстило то, что он находился рядом и предоставлялась возможность периодической отлучки во время дежурства. 
Однажды родители прибежали домой вместе, побросали в чемодан вещи, схватили меня и побежали на вокзал. В их разговоре я услышал слово «горящие» и подумал, что надо куда-то ехать и что-то тушить. Успели, и только отдышавшись объяснили, что они получили горящие путевки в санаторий, на курорт, в Ялту. И что не видать нам этих путевок, как своих ушей, если бы не их работа в одном ведомстве, в милиции. (Мама милиционер! Ха-ха! 
Потом я спрашивал, какой у нее чин).
А еще мама мне сказала, что если меня спросят сколько мне лет? – я должен ответить: «четыре-пятый». "Мне уже пять!" - возмутился я. "Так надо!" - строго повторила она. Отец в это время что-то очень внимательно рассматривал в окно.
«Синее море, белый пароход».
Этот праздник вошел в меня сразу, хотя до синего цвета еще нужно было проплыть («пройти», поправляли моряки) по мелководью. Зато было видно дно моря и вся живность, как в аквариуме. Мы с мамой (она видела море тоже впервые) сидели на носу глядели на эти чудеса, а я еще бегал от борта к борту чтоб ничего не прозевать.
А «белым пароходом» был белоснежный теплоход «Москва», только что сошедший со стапелей. С капитаном, одетым в такую же белоснежную морскую форму. После обеда (флотский борщ) я еще облазил весь теплоход, вплоть до машинного отделения, и, переполненный впечатлениями, отключился. Баку, все Закавказье, Батуми я не помню совершенно, а моя память заработала уже в Черном море, когда нас качало на теплоходе «Крым», а маму мутило.
«Крым» был такой же белоснежный как «Москва», но раза в полтора больше. Я облазил и его. А потом, когда море успокоилось, до самой Ялты сидел на носу и наблюдал за игривой стаей дельфинов, соревнующихся в скорости с теплоходом. Ялта, санаторий «Большевик». В приемном отделении нас встретила «нехорошая» тетя, это я почувствовал сразу и не ошибся. Она сказала: «Детей в санаторий не принимают. 
Устраивайте ребенка на койку с питанием в частном секторе или возвращайтесь домой.» Мама сразу сказала – «лучше домой», а папа пошел к главврачу. И его долго не было, но в конце концов нас отвели в номер, где поставили раскладушку для меня , а «плохая тетя» сказала: «вам повезло, что вы из Тмутаракани». Папа пояснил, что Тмутаракань –это значит очень далеко. 
Срок действия наших горящих путевок уменьшился, зато я стал настоящим курортником и мне в столовой на обед даже подавали бокал вина. Папа не возражал, но мама вскоре опомнилась и попросила вино заменить на мороженое. 
Вот это были праздники! Когда родители принимали процедуры, я торчал в биллиардной, смотрел, а какой-то дядя даже несколько раз играл со мной на маленьком столе. Пляжный сезон уже закончился, и днем мы гуляли по городу и по набережной, а иногда катались на лодке. Запомнилась экскурсия в Воронцовский дворец. Это было в самом начале. Нас, каждого со своим стулом, отвели на пристань и посадили на маленький портовый буксирчик с круглой кормой и капитанской будкой на самом носу. Управлял буксирчиком молоденький застенчивый моряк в капитанской фуражке. Для всеобщего веселья этого-то и не хватало. Грянуло «Капитан, капитан, улыбнитесь….». Эта песня только-только прозвучала в исполнении Черкасова в «Детях капитана Гранта», и была очень кстати. Буксирчик медленно «такал» вдоль самого берега под «Ласточкиным гнездом» и крымскими прибережными кручами. Певцы угомонились только в Алупке. В Воронцовском парке, перед дворцом, на лестнице между львами, мы сфотографировались. Эта фотография с надписью «Алупка» 31 октября 1936 г. у меня сохранилась.
Затем, гвоздь программы – открытие винных погребов 19 века с дегустацией (лет через 60 я снова побывал на такой же дегустации тех же вин 19 века). На обратном пути опять пели, но уже больше «Шумел камыш». 
Как возвращаться домой, решали совместно. Через море мама не хотела, она боялась качки, и мы согласились с ней. Решили – через Севастополь, Москву, Ташкент.
От Ялты, по старой крымской дороге, через Байдарские ворота до Севастополя ехали на такси с открытой откидной крышей. Даже мне было страшно, хотя я и не признавался. По узкой дороге перед крутыми поворотами над безднами, где вдали иногда блестело море, шофер продолжал жать на газ, совершенно не обращая внимание на "охи" мамы. Отец опять получил на орехи: «лучше бы я поплыла морем»! В Севастополе помню только старую, круглую, с круглым деревянным помостом для зрителей посредине, Севастопольскую панораму. От помоста до разрисованных батальными сценами стен земля была уставлена макетами и оружием. 
 Потом была Москва. Метро. Красная площадь. Мавзолей. ГУМ. Собственно, началась с него. Было уже холодно, и маме за все переживания в море и горах был подарок – белая, в черных крапинках меховая курточка (не знаю, искусственная или из кусочков меха). Помню, она с удовольствием носила ее потом много лет. 
Перед тем как идти на вокзал, родители еще раз прикинули, вернулись в ГУМ и на последние деньги купили мне детский двухколесный велосипед.
До Ташкента, где жили мамин отец Алексей и ее старший брат Александр, мы питались чаем и сухарями.
Последнее, что я помню из этой поездки - река Урал. Я боялся проспать, и когда ее переезжали пытался увидеть, где лежал на берегу Петька и другой берег, к которому 
После Крыма у всех появились новые клички: Мама называла отца Тараканом из Тмутаракани, меня – зайцем, как проехавшего без билета полстраны. А мы ее - товарищ милиционер. Велосипед укатали во дворе за 2 месяца так, что ремонту он уже не С осени я уже ходил в кино по детскому билету с отдельным местом и почему-то запомнил усатого дядю, которого постоянно транслировали в кинотеатрах. Это был декабрь 36-го. Дядя Сталин докладывал о новой Советской (Сталинской) конституции. 
В 37-м мы переехали в г. Мары. 
Маме надо было забирать больного отца. В Ашхабаде жилищных условий не было, а отцу предложили там работу с двухкомнатной (27 м кв.) квартирой и кухней. 
Мы жили у моста через реку Мургаб и Ленинским садиком с летним кинотеатром, в котором я пересмотрел все кинофильмы того времени. Все остальное время пропадал на речке и у деда Алексея, который дежурил на водокачке в городском парке на противоположном берегу. Он привез с собой плотницкий инструмент и все время что-то мастерил для дома и парка. Иногда он скупо рассказывал, что они со старшим братом работали слесарями по металлу в железнодорожном депо в Ташкенте и там потерял правый глаз. А еще, в цифрах, сколько он зарабатывал до революции и что сколько стоило. Демонстрировал, какие мы нищие. Мама даже кричала на деда, чтоб он прекратил эти разговоры. А еще я помню, что дед привез с собой какие-то драгоценности, семейные кольца, серьги и мы с мамой, когда случалось безденежье, ходили в торгсин, где можно было выменять все, что душа пожелает. Летом мы с мамой съездили в Поволжье в село возле города Кузнецка, навестить каких-то родственников деда. Это была мрачная поездка. Наверняка и дед не представлял в какой нищете жили тогда крестьяне русского Нечерноземья. Хозяева - муж, жена и сын, мой сверстник - жили в хате с голыми стенами, без 
мебели и имущества. Где мы с мамой могли спать, я не помню и не представляю. Хозяев дома никогда не было. И только один раз они сходили с нами на кладбище помянуть родственников. Помню сельских детей, безнадзорных, всегда сопливых и неухоженных. Между этим селом и соседним, мордовским или чувашским, протекал ручей с запрудой, на которой собирались дети обеих сел. Побывал там один раз и я. И видел, как великовозрастный дебил учил малолеток онанизму.
Из положительных эмоций этой поездки я помню только три: Ореховый лес (лещина), лесные ягоды и родник с вкусной холодной водой и ужами, которых очень испугался вначале. Мы пробыли в селе очень мало, наверно меньше, чем планировали, но страхов набрались достаточно. Мама привезла в подарок два отреза мануфактуры. 
Так тогда называлась обычная ткань на платье. Хозяйке нужны были деньги и она решила один отрез продать. Утром они с мамой уехали в город, а к обеду вернулись перепуганные. Их задержала милиция с подозрением в спекуляции. Тогда это была очень грозная статья.
Опасаясь, что приедут с обыском и найдут второй отрез, они прикрепили его у меня на животе под брюками и рубашкой и через задворки отправили нас в лес. Вечером, в темноте, проверив что всё спокойно, мы вернулись домой. Я не знаю судьбу первого отреза. Вернули его, оставили, как вещественное доказательство к протоколу задержания, и был ли вообще такой протокол. А вскоре мы уже ехали домой и мама ожила после этих страхов. Перед самым отъездом случилось ещё одно событие: мираж в виде нескольких огненно-красных цилиндров, выстроенных в ряд на горизонте. Все испугались, верили что это к войне и голоду и молились. Мы вернулись домой 
и дед ещё долго расспрашивал у мамы и даже у меня разные подноготные этой поездки. Известные события 37-го коснулись и моего детского сознания.
У папы на работе все транспортные средства были только на конной тяге (Линейка, допотопный лакированный экипаж и телега)
Всё хозяйство обслуживал конюх – пожилой мужчина хозяйской закваски. На конюшне у него, кроме лошадей, были поросята и кролики. Сам он жил тоже на конюшне в крохотной комнатке с большой картиной, которую я всегда рассматривал - эскимосы охотятся на тюленей. Конюх, к сожалению не помню его имени, всегда с удовольствием 
показывал мне свое хозяйство и даже катал на линейке.
Слово «Забрали» с каким – то скрытым смыслом я слышал на улице и раньше. А, однажды, оно прозвучало в ночном тревожном шепоте родителей и насторожило меня. Вскоре я собрался в конюшню, но мама как-то странно посмотрела на меня и сказала, что конюх уехал. Меня обдало горячей волной. Я вспомнил ночной шепот родителей и безошибочно определил – забрали конюха, и что это очень, очень плохо.
А куда и почему забрали, мне было ещё не понять.
Но школа жизни продолжалась. В 38-м году я пошёл а 1-й класс. Раздали учебники, по которым учились наши предшественники и в которых некоторые страницы были замазаны чернилами.
«Дети, откройте учебник на такой-то странице», объявила учительница и прошла по классу, помогая найти её. Затем следовала команда, и уже мы замазывали очередного «врага народа» чернилами.
Мне кажется, не знаю почему, но уже тогда я почувствовал, что здесь что-то не так.
Следующая капля на моё сознание упала в 39-м, перед отъездом из Мары.
Как то мы с отцом встретили его знакомого, молодого весёлого мужчину, который назвав себя китайским фокусником «По-Джи-По» стал показывать мне всякие фокусы.Потом мы иногда встречались с ним и раза два были в его холостяцкой квартире, и каждый раз он показывал мне что-то новое. У себя во дворе он тоже иногда развлекал детей и все звали его «По-Джи-По». Ходил он в гражданской одежде, но, по некоторым признакам, в том числе и по знакомству с моим отцом, служил в «органах».Для чего я всё это рассказываю? Вы уже догадались. Да – его тоже забрали. И слово это коснулось уже второй раз хороших и знакомых мне людей.
А что же хорошего было в Мары? – Родился мой брат Гена, я научился плавать и чуть было не стал скрипачом.
Это была тайная мечта отца. Он немного играл на гармошке, успехов не достиг, а теперь надеялся на меня, и проявил настойчивость.
Когда в музыкальной школе проверяли мой слух, проверяющий поморщился и только под напором отца сдался.
Мне выдали скрипку в большом футляре (с меня ростом). Я ходил с ней по городу под одобряющие взгляды взрослых. Научили держать скрипку, смычёк и даже водить им по струнам. Так было недолго. Есть такая игра «Лунки – банки». В неё в тот злополучный день во дворе музыкальной школы, играли мальчики.
Следующее занятие я тоже проиграл в «Лунки-банки», а дома опять бессмысленно водил смычком по струнам, изображая домашнее задание.
Родители умилялись и ходили на цыпочках. Потом мне стало стыдно, я понял ужас случившегося, но не видел выхода. Когда мама встретила на улице учительницу музыки и всё обнаружилось, я даже вздохнул с облегчением и готов был принять любое наказание.
Отец молчал и демонстративно не видел меня. Я переживал, но вскоре всё устроилось. По-моему, он признал и свою вину, решив сделать из меня музыканта, даже не спросив, а хочу ли этого я. Потом, уже в шутку, он доставал меня: «Как ты мог променять высокое искусство на какие-то «лунки-банки»? Ну, на футбол или хотя бы городки, куда ни шло».
В Ашхабад мы вернулись летом 39-го и поселились в недавно отстроенном 3-х этажном доме на улице Карла Маркса. В первом, милицейском, парадном, в трёхкомнатной квартире на первом этаже жил начальник политотдела милиции Ионов (4 чел.), над ним тоже какой-то начальник – Медведовский (4 чел.) и на третьем, в комнате 20 кв. м трёхкомнатной квартиры поселились мы (5 чел.).
Понятно, что отец не ходил в больших чинах. Он не имел среднего образования и, как следствие, в его послужном списке значились только курсы – армейские, а затем, и милицейские. Первые такие курсы состоялись по завершению срочной службы и он продолжил её уже в качестве командира. В основном, в дальних гарнизонах Туркестана. Сначала сам, потом с мамой, затем и со мной (я родился в кишлаке под Каттакурганом).
Некоторые картинки быта, этих скитаний остались в моей памяти. Одни из них: громкие уличные крики армян, продавцов кислого молока: ”Мацони, Кому мацони?”, эти крики я слышал во всех дальних гарнизонах, где мы побывали. 
Когда кочевая жизнь стала уже невмоготу, а перспектив службы не осталось, отца надоумили бывшие сослуживцы перейти на работу в милицию. Но надо было отказаться от армейских заслуг - звания, выслуги лет, армейского оклада и начинать службу заново с лейтенантского милицейского звания. Но родители решились и никогда не жалели об Новые, уже милицейские, курсы - и мы переехали в Ашхабад. Но здесь была проблема – жильё. До революции быстро росло население, но так же рос и жилой фонд. 
После революции, при тех же темпах роста населения, жилищное строительство почти прекратилось. За исключением единичных жилых домов ЦК и комиссариатов. Вопрос решался конфискацией, уплотнением и внутрикомнатными перегородками. Поэтому первый период жизни в Ашхабаде, до переезда в Мары, запомнился тем, что мы вечно ютились по углам и за перегородками.
Теперь 20-метровая комната вполне устраивала, тем более, что две другие комнаты квартиры занимали обычно временные жильцы. И мы, как старожилы, занимали в кухне большую нишу, а дед отгородил себе на большой деревянной веранде, выходящей во двор, уголок, где спал и потихоньку столярничал.
У меня тоже был открытый балкон, выходящий на улицу, и 9 месяцев в году я спал под чёрным шатром, усыпанным огромными азиатскими звёздами. Юрка Ионов, с первого этажа, где такого балкона не было, даже завидовал мне. С ним мы вскоре подружились, хотя он был года на полтора старше, и закончил уже второй класс. Подружились после драки. Кто-то завёл такой ритуал: последний, поселившийся в доме, должен подраться с предыдущим. Помню, я с графином бежал к Дому Красной Армии (ДКА) за квасом, а когда возвращался, меня все искали в переулке. Дрались не серьёзно, больше для виду, а потом мы с ним пили квас уже друзьями. А вот с Гутькой, сыном дворнички, я подрался жестоко, до крови. Пользуясь положением давнего жильца района и входя в уличную компанию, он пытался верховодить и во дворе, а я не поддавался. На этой почве мы враждовали. Он был на полголовы выше меня, но выглядел тщедушным и я его физически не боялся. Это случилось много позже. Весной или даже на следующий год. 
Мы подрались и я отлупил его на глазах всего двора (среди сверстников я никогда не был слабаком). Через несколько дней я, как ни старался обойти засаду, напоролся на неё. Меня держали, а Гутька бил.
В нашем глухом переулке иногда собиралась компания парней играть в кости (альчики) . В дорташик (четыре альчика) или учашик (три альчика). Альчик - коленная кость барана, которая при бросании может выпасть в одном из шести положений( как известный игральный кубик с нумерацией от 1 до 6), но с разной вероятностью этого положения. Варианты их взаимного расположения при бросании сразу трех или четырех мальчиков, один из которых является маткой, определяют количество выигрышных очков в этом бросании. Азарт подогревается громким выкриком «Джай» и хлопком рукой по бедру. Игра подчиняется определенному ритуалу, среди которых -кинжал, воткнутый в землю, как символ честности. Мы, мальчишки, быстро разобрались в правилах и терминологии этой древней восточной игры и часто играли в нее. Когда шла такая серьезная игра в нашем переулке, ходил слух, что это воры разыгрывают после «скачка» (кражи) украденное. Мы только издали наблюдали за этим. Но однажды один из них, по кличке «Свинья», окрикнул меня и спросил, курит ли мой отец, после чего попросил стащить для него несколько папирос. После этого, когда он появился в нашем районе, я из подхалимажа таскал для него папиросы отца. А что мне оставалось делать? Мое знакомство с «авторитетом» скоро заметили и даже зауважали на улице, а Гутька сник и обходил меня стороной.
«Капать» мне на мозги продолжали и в Ашхабаде. На первом этаже, в подъезде НКВД, жила доброжелательная, очень интеллигентная семья. Он, по моему довольно высокого чина, с женой, двумя детьми и бабушкой. На большой открытой в сторону двора веранде, стоял бильярдный, средних размеров, стол с металлическими шарами. Все, кому ни лень , торчали на этой веранде, играли в бильярд и даже иногда получали нехитрые угощения.
Почему все, кого забирали оказывались хорошими, добрыми людьми? Сначала исчез отец, затем и вся семья, а бильярдный стол какое-то время еще напоминал о А ведь кто-то в этом доме, в 3-м или 4-м парадном, был причастен к этому, а дети даже играли на этом бильярде. Чтобы покончить с темой «Забрали», вспоминаю случай 
более поздний, года 44-го. В угловом, 3-м подъезде НКВД жила молодая бездетная пара. 
В зимнее время в большом вестибюле этого парадного толпилась уличная компания, в том числе и я . Однажды, когда эта, одинокая теперь женщина (об этом мы даже еще не знали) проходила по парадному, я нехорошо выругался и только после этого увидел ее, и смутившись, отвернулся. Мое смущение она поняла по-своему, и встретив потом меня одного, просила вернуть что-то, дорогое ей, как память, и украденное из квартиры. Она 
обещала не заявлять о пропаже и даже заплатить . Так я оказался заподозренным в краже и она, по-моему, осталась при своем убеждении. Не понятно только - его «забрали», а ее оставили. Обычно, как я представлял, ее должны были хотя бы выселить из квартиры.
Но вернемся к довоенной фотографии. Некоторых на ней я помню хорошо. Самая высокая, серьезная, вечно обремененная ответственностью -Худякова, староста класса. 
В том же, верхнем ряду, ее противоположности -две веселые подружки Таня Сокут и Галя Кожакина, первые красавицы класса. Мои симпатии разделялись между ними. Но однажды, когда девочки класса, в очередной раз, обсуждали тему «мальчишки», Галя сказала: «Юра хороший мальчик, я горжусь им». И это мерзкое слово «горжусь», стало моей кличкой. Мои симпатии полностью перешли к Тане, но они, как мне казалось, остались безответными. Я особенно и не расстраивался. Мы, мальчики, в своем развитии отставали от сверстниц и еще не доросли до подобных переживаний. А вот что такое «закадычный друг», я знал уже хорошо.
Слава Захарченко. Нас, обычно неразлучных, фотограф поставил в разные ряды. 
Наверно поэтому я, недовольный, смотрю исподлобья. А вот своего приятеля Ашота Степанянца (или Саркисянца) почему-то не нахожу. С ним, армянином, связаны многие воспоминания.
Например, слово «армянин» в Ашхабаде на бытовом уровне не применялось. 
Вместо «вон идет армянин», говорили «вон идет соленый». Всем было понятно и никто не А почему? - никто объяснить не мог. Однажды я пытался определить это даже на вкус - засучил рукава наших рубашек и поочередно лизал оголенные места. Разницы не было, и почему армянин - «соленый», остается загадкой для меня и сейчас, как и другой «армянский» вопрос. Почему все армянские фамилии оканчивающиеся на «янц» (Степанянц, Саркисянц и т.п.) позже вдруг, одновременно во всем Союзе потеряли букву "ц" и стали Степанян, Саркисян и т.п.). Когда и почему, не знаю до сих пор. А еще, через Ашота, я узнал, что все армянское - лучшее в мире (он об этом твердил постоянно) . «Виноград самый сладкий», «персик - самый нежный», «воздух - горный, самый чистый полезный для здоровья». Вот только вода – «второе место в мире, но это неправильно – когда проверяли – пробка был грязный». Позже, много раз и в разное время встречаясь с армянами, я всегда вспоминал Ашота и убеждался, что все они склонны к самовосхвалению и хвастовству. 
Больше из класса я никого не помню. Есть одно сомнение. Мне кажется, была у нас туркменочка. Маленькая с каким-то дефектом позвоночника и ее опекала завуч школы, она же – учительница туркменского языка и туркменка по национальности. А может, я ошибаюсь, и это была армяночка и завуч опекала ее из сострадания. А сам по себе случай туркменки - завуча в русской школе, уникальный. Тогда было время паранджи и почти полного отсутствия женской национальной интеллигенции.
После фотографирования мы со Славой побежали к нему. Он с родителями жил в маленьком домике с плоской саманной крышей и маленьким, полностью лишенным растительности отдельным двориком. Как будто специально созданным для игры в футбол «один на один». Надо продолжать? Мы гоняли в футбол, купались в фанерной душевой с черной бочкой, и больше нечего не хотели. Лишь бы нас не трогали.
Начался футбол в конце прошлого года, когда отец купил Славе настоящий футбольный мяч. Вскоре он, правда, спохватился и принес еще шахматы, с условием затраты одинакового времени на то и на другое. Как ни странно, но и это подошло нам. Одинаково начинающие шахматисты, мы играли с азартом и вскоре уже разыгрывали «Детский мат». Я не скажу, что время делилось пополам. 
И если отец его приходил с работы и, как обычно, заставал нас на футболе, он забирал мяч и отдавал его только на следующий день. Все шло хорошо, прошли любимые первомайские праздники. (В Ашхабаде была традиция - детям в качестве праздничных подарков выдавали на мороженое деньги, и те сами решали – больше молочного или меньше сливочного).
Но потом нас огорчили - Славу определили на июнь в Фирюзу, в пионерский лагерь. Дома я тоже начал проситься туда же. Нам повезло – лагерю нужна была кастелянша, и маму приняли на все лето с возможностью взять с собой и Гену. А я, как пионер, попал на первый заезд. Казалось, все устроилось, но впереди нас ждало настоящее 
Слава говорил мне, что его мама, все время «пилит» отца за то, что он завез ее в «эту даль» и нечего не делает чтобы возвратиться на Украину. И вот мечта этой женщины, родом из украинской глубинки, осуществилась -пришел приказ о переводе в Киев. Для нас со Славой это было трагедией. Через неделю они уже уехали , а я нехотя вместе с мамой и Геной поехал в Фирюзу. 
Фирюза – бывший горный кишлак в ущелье хребта Копет-дага, в 40км от Ашхабада с горной речкой и обильной растительностью. Интересно, что когда в конце 19 века уточнялись границы, Фирюза оказалась на территории Ирана. Только позже Иран удовлетворил просьбу России и передал ей эти До революции этот райский уголок был благоустроен и пользовался большой популярностью у горожан. К нему была даже проложена узкоколейная железная дорога, которая работала с апреля по ноябрь. Были в Фирюзе и свои достопримечательности.
Одна из них- огромный уникальный дуб (если не ошибаюсь – «семь братьев»). В советское время прибавилась еще одна – глубокий старик по имени Дурды Клыч, который жил рядом с этим дубом, а прославился тем, что вместе с сороками своими детьми и внуками дал отпор басмачам.
Всех пионеров лагерей водили к этому дубу и показывали убеленного, улыбающегося старичка. А еще появилась новая достопримечательность – висячий, единственный в Европе, плавательный бассейн, построенный на территории нашего Почему его называли «висячим», я не знаю, но ванна его размером 25 на 10 меторв, опираясь о землю, возвышалась над ней. Нам, пионерам, особой радости бассейн не приносил – то закрыт по техническим причинам, то долгое ожидание очереди при коротком времени купания.
В лагере, 22-го июня мы раньше, чем было официально объявлено, узнали о начале войны. Утром от погранзаставы, которая находилась выше Фирюзы, вниз, мимо нас, к месту жительства командиров, галопом проскакало несколько пограничников. А затем, уже с командирами, галопом - наверх. Сведущие пионеры определили – объявлена тревога и командиров собирают на заставе.  А позже то ли сверху, то ли снизу по эстафете дошло да лагеря и само слово - Ха! Недавно были и озеро Хасан, и Ханкин-Гол. Да и фильм «Если завтра война», 
где наши танки громили врага на его территории. Нам, пионерам, было даже интересно. 
А настоящий смысл этого слова стал доходить постепенно. Сначала по тревожным сообщениям радио, потом, по словам пожилых людей, о том что война с немцами - плохо Затем мы проводили призванного в армию нашего старшего пионервожатого Ростика. Кумир мальчишек, он мог выполнить любые упражнения на гимнастических 
снарядах и прыгал в бассейн со стойки на руках с самой верхней вышки. 
Дома меня ждало письмо от Славы. Он рассказывал, как бомбили Киев, и он собрал целую коллекцию осколков. Про отца Слава ничего не писал. Следующее письмо от Славы пришло из Чарджоу, города на самом востоке Туркмении, куда его с матерью эвакуировали. «Немного недоэвакуировали до Ашхабада», писал он. Про отца он опять ничего не писал. 
И это было его последние письмо. 
Когда я вернулся из лагеря, то обратил внимание, на то, что дом Тани Сокут длительное время пустует. Было странно. И вот однажды я встретил ее на улице в захудалом, окраинном районе города. Я сразу почувствовал неладное. Строго, даже с вызовом глядя мне в глаза, она рассказала, что отца ее, немца, сослали, а их выселили из квартиры. Что они живут здесь и собираются уезжать к бабушке. Я был оглушен, растерялся и не знал, что сказать. Но Таня без слов почувствовала мое искреннее сочувствие и смягчилась. Когда мы подошли к ее дому, на глазах у нее уже были слезы. Дельнейшая ее судьба, как и судьба, Славы, мне неизвестны.
41-й год прошел по инерции. Уровень жизни падал, но благодаря введению карточной системе, не очень резко. 
В 41-м закончилось мое счастливое довоенное детство и началась непроглядная военная юность.
Плохим стал 42-й. Отца перевели на Северный Кавказ, затем похоронили деда. Остались втроем. С питанием стало плохо. Чтобы как-то поправить положение, мама пошла работать на рабочую хлебную карточку – 600 г хлеба. При железнодорожном депо были организованы мастерские по ремонту электродвигателей и генераторов. Мотали новые обмотки. А я стал бизнесменом, как теперь сказали бы. А проще - спекулянтом.
В госпиталях раненые изготовляли папиросы. Мы покупали их по 1 руб. штука, а продавали по 2 руб. в ДКА (Дом Красной Армии). ДКА (раньше - Офицерское собрание) находился на нашей улице Карла Маркса (раньше - Офицерская) и являлся вотчиной нашей уличной компании. Почему это право досталось мне? Повезло. Когда «бизнес» только начинался, его обязан был пресекать участковый милиционер. Понимая, что никакого криминала здесь нет, делал он это очень нехотя, периодически, но торговцы прятались, завидя его. В тот раз спрятаться я не успел. Он знал моего отца, что-то спросил про него и никаких карательных мер не принял.
Двух торговцев на ДКА было много, поэтому постепенно я стал монополистом, периодически передавая это право кому-нибудь из своей компании. Доходно ли это было? 
Иногда, когда рядом проводились какие-нибудь военные курсы или сборы. И покупателей прибавлялось. А так - уличная компания - все курящие, да еще была куча других, имеющих право «брать взаймы».
Но что-то доходило и до семейного бюджета. Постепенно из пай-мальчика я становился полноправным членом уличной компании. Этому способствовало и то, что после отъезда Славы, через некоторое время , уехал учиться в Суворовское училище и другой мой друг – Юра Ионов.
Школу я забросил, и если 5-й класс кое-как посещал и закончил, то 6-й прогулял 
Каюсь, был уже случай, когда я стоял на шухере (наблюдал и обеспечивал безопасность при краже). Я понимал что «качусь» и старался чаще бывать на работе у мамы, где общался с детьми ее сослуживцев, немного старше меня. Но скоро стало ясно, что и эта дружба с ребятами завокзальной «хитровки» до добра не доведет.
В сентябре 44-го я снова пошел в 6-й класс. Мои бывшие одноклассники были уже в 7-м, поэтому я пошел уже в другую школу, №13. Помню что я соскучился по школьным урокам и учился с удовольствием, но недолго. В октябре приехал отец и забрал нас на свое место службы, в Кисловодск. Мы опять были все вместе, теперь уже и с Геной , ехали по знакомому маршруту через Каспий и было бы все хорошо, если бы не одно «но»- отец долго пролежал в госпитале с легочными заболеваниями и это было видно по нему. Каспий был тот же. Гена, как я когда-то, бегал от одного борта к другому, рассматривая аквариум под Вот только пароход был замызганный, непонятного цвета, а не белый и 
Какие ещё остались воспоминания о военном Ашхабаде?
Из радостных – водяная мельница с большим и глубоким бассейном, на которой мы пропадали с утра до вечера. Она находилась на окраине города, недалеко от улицы Это улица шла от железнодорожного вокзала на юг и переходила в загородную трассу через горы в Иран. Большой торговый путь в наше время захирел, и лишь периодически оживал на время. 
Первый раз – когда в начале войны иранским курдам разрешили кочевать по нашей территории. У них можно было выменять одежду на продукты питания. Горожане собирались в группы и шли искать кочевников в отрогах Копет-дага.
В одной из таких групп побывала и моя мама. Вымученная, но довольная, она притащила муку, сыр и изюм (мелкий, без косточек, какой мы в то время ещё не видели).
Оказалось, что самым ходовым товаром было нижнее бельё и, особенно, кальсоны 
Ходить ей больше не пришлось, так как нести было нечего.
Второй раз путь оживился, когда пошла американская помощь. Через Иран по этой дороге поставляли продукты питания – муку, яичный порошок и др. Может быть, и свиную тушенку, но я её почему-то не помню. Везли на новых "студебеккерах", которые тоже значились в поставках.
С питанием стало лучше. Во-первых, официально, по карточкам стали "отоваривать" такие талоны, как "мясо", "масло" яичным порошком. Во-вторых, появилось много новых товаров на рынке и, вообще, цены на всё упали. Это и понятно – возили и распределяли свои, хоть и в военной форме. Первое время существовал и явно криминальный способ: в последний студебеккер движущейся колонны, где она по каким-то причинам замедляла ход, впрыгивал умелец и бесшумно выбрасывал добычу на шоссе, где её уже ждали подельники.
Этот криминальный способ скоро был пресечён установкой вооружённой охраны в кузове последней машины.
А наша мельница была известной и тем, что вода после неё попадала в бетонированный арык с ровным, скользким дном, и можно было, сидя, скользить по нему вместе с потоком воды.
Начальный, "судоходный" участок этого арыка, как и весь прилегающий район ул.Октябрьской, так и назывался – "Жопкаталка". И не только среди детей. "Учительница спросила Вову – где ты живёшь. Он ответил – на "Жопкаталке". Она так и написала в журнале." – такой анекдот ходил тогда.
Старожилы рассказывали, что раньше, когда воду до мельницы ещё не разбирали на полив, и уровень её в арыке был намного выше, можно было сидя доехать чуть ли не до Вдоль арыка ходил "уважаемый" туркмен с кетменём (лопатой) и распределял воду по потребителям, поднимая и опуская соответствующие заслонки.
 
Мельница находилась среди нескольких жилых туркменских дворов, за 
 
высокими глиняными заборами. Здесь же было и несколько огородных участков, тоже 
 
за заборами. Воровство у туркмен, как и у всех восточных народов, считалось большим 
 
преступлением, сурово наказывалось и потому случалось очень редко. Но всегда был 
 
соблазн. Туркмены вели натуральное хозяйство, продавали много, и мало тратили, а 
 
деньги "складывали в сундуки" в домах, где ни двери, ни окна не закрывались.
 
Были случаи воровства, не частые, а ещё реже - слухи, что кого-то зарезали. 
 
Расправлялись сами, не обращаясь в милицию.
 
Поэтому и мы, пацаны, смотрели на эти огороды издали.
 
А туркменские помидоры – один запах, даже через заборы, сводил с ума. И вот мы 
 
вместе с Ашотом, однажды, перепрыгнули такой забор. Туркмен с кетменём выскочил 
 
из кустов и побежал почему-то за мной, а не за Ашотом, который был к нему ближе. И 
 
когда я каким-то чудом взлетел на забор и уже перевали его – раздался удар по забору. 
 
Туркменский кетмень совершенно не похож на нашу лопату – тяжёлый, с круглым 
 
лезвием, острым как бритва – только таким можно обрабатывать твёрдую сухую почву. 
 
Но я не верю, что он хотел нас покалечить, скорее стремился попугать. Потому и побежал 
 
не за Ашотом, которого было легче догнать. 
 
Туркмены – добрый, душевный народ, и в этом я убедился не раз. Был и такой 
 
случай. Караваны из дальних аулов на рынок шли по Октябрьской, потом, по нашей, 
 
улице Карла Маркса. Иногдп небольшие – 2 верблюда, 3 арбы и охрана – старик с кнутом 
 
и 2 – 3 женщины в парандже.
 
Этот способ назывался "на хапок" – подбегали к арбам со всех сторон и хватали, 
 
что подвернётся. На этот раз было как обычно. Старик лупил нас кнутом, а женщины 
 
кричали: "Ай эдже", "ай Милиска" (ой мама, ой милиция). Я схватил тяжёлый арбуз, 
 
и, чтобы поднять его, выдвинул вперёд правую ногу под колесо. Потекла кровь (шрам 
 
виден до сих пор). Старик бросил кнут, поднял меня на руки (где взялись у старика силы?
 
), отнёс в тень и как-то перевязал ногу, приговаривая "Вай-вай-вай!". Про караван и его 
 
охрану он забыл совершенно.
 
В Ашхабаде было ещё одно место, где можно было искупаться. Городская 
 
купальня или просто "Стометровка"! (100х40 м, с десятиметровой вышкой для прыжков). 
 
На дальнем конце города. Не наше место, и мы туда никогда не ходили. 
 
Почему "дёрнуло нас" и мы там оказались в тот раз, почему я был в тёмных сатиновых шароварах, которые мама пошила мне, а не, как обычно, босиком и в трусах? Нас было трое, мы купались на "глубине", а брюки мои лежали на берегу и я периодически поглядывал на них. Вдруг их не стало, но я вскоре увидел, как у противоположного, мелкого берега их выкручивают двое малышей персидской национальности. Брюки я у них отобрал, но знал, что этим события не закончатся. Так и случилось. В мою сторону, отрезая путь к выходу из купальни в сопровождении малышей шли двое, постарше меня. Я сунул брюки товарищам, попросил их пробираться к выходу и уходить, не 
дожидаясь меня.
Дело в том, что в Ашхабаде был целый криминальный персидский район. И если в других районах города существовала своя криминальная верхушка, то все они были подмяты персами.
Круговая порука, поножовщина и жестокость – даже милиция обходила его То, что попадало в их руки, они уже не выпускали.
Я понял, что всё зависит от меня, и если дрогну- будет плохо. Наступило удивительное спокойствие и уверенность, что в воде я им не уступлю. Когда они подходили ко мне, я, делая вид, что ничего не подозреваю, прыгнул в воду там, где была большая глубина – ближе к вышке - и сделал вид, что почти не умею плавать. Один из них наблюдал, другой принялся меня топить. Я был готов к этомую И был в своей стихии. 
Сначала судорожными движениями я сделал вид, что захлёбываюсь, а когда он поверил этому и, на исходе запаса воздуха в своих лёгких, толкнул меня вниз, чтобы вынырнуть и, наконец, вдохнуть, я его придержал. Этого было достаточно, чтобы он хлебнул и уже сам судорожно задёргался, пытаясь освободиться от меня. Он оказался слабаком, и я мог сделать с ним что угодно. Но это не входило в мои планы.
Мне ещё надо было пронырнуть до мелкой стороны купальни. И уже там, вынырнув, я увидел большую панику на противоположной, глубокой, стороне бассейна. Им всем было не до меня. Я спокойно покинул купальню. И, конечно, больше не был там Благополучному исходу в купальне я обязан только себе, умению, расчёту и 
хладнокровию. А были и другие ситуации, в которые я попадал по дурости и выпутывался только потому, что мне повезло.
В 18 км от Ашхабада первой железнодорожной станцией в направлении Красноводска был большой аул Безмеин. Не помню, что маме надо было купить, а это что-то было дешевле в Безмеине. А у нас на хозяйстве образовались две большие бутылки керосина, который в Безмеине можно было продать дороже. Я и поехал. На длинном 
составе из пустых наливных цистерн. На буферах, в самом конце состава. Никто меня не остановил и не сказал, что я идиот. До сих пор с ужасом вспоминаю, как прыгала цистерна – во все стороны, непредсказуемо, и сил у меня держаться больше не было. Бутылки были в авоське, намотанной у меня на руке, и чтобы их выбросить, надо было 
какое-то время не держаться этой рукой. Я был обречён. И тут мне повезло – поезд стал тормозить, почти остановился, и так тащился уже до самой станции. Что было дальше, 
 
продал ли я керосин и как возвращался – не помню.
 
А в Безмеине я побывал ещё раз. На работе мамы, при мастерских, была рабочая 
 
столовая. Мы с парнем, моим ровесником, мать которого тоже там работала, иногда, 
 
по просьбе заведующего, что-то делали для столовой. На этот раз надо было поехать в 
 
Безмсин на подсобное хозяйство и привести овощи.
 
Двухколёсную арбу тащил маленький ишачок Яша. Подсобное хозяйство – 
 
небольшой огород, охраняемый пожилым сторожем. Он нас накормил борщом и 
 
помог нагрузиться. К сожалению, ни у него, ни у нас опыта не было, и мы из жадности 
 
перегрузили арбу. Сначала, по хорошей дороге, мы этого не заметили, а дальше, по 
 
плохой, пришлось подталкивать. Измучились сами, измучили ишака. В город вошли 
 
поздно, но по хорошей городской дороге Яша справлялся и сам, а мы держась сзади за 
 
арбу, спали на ходу.
 
Детвора всех национальностей быстро перенимала местные особенности 
 
быта и времяпровождения. Дома мы только спали, остальное время – улица с ее 
 
многочисленными интересами и играми. Различные виды чехорды и игр в альчики, 
 
волчки и конечно же - ЛЯНГА. Как искусные футболисты сейчас могут ногами 
 
жонглировать мячом, так и мы тогда - лянгой – кусочком шкуры животного со свинцовой 
 
15
 
лепешечкой для веса. Игры забрасывались лишь на время, когда начинался сезон 
 
тутовника (шелковицы). Его было полно, и на улице и во дворах. В нашем дворе, 
 
например, у каждого было свое дерево с белым тутовником и одна ветка – на большом 
 
старом дереве с черными, крупными удивительно вкусными ягодами, сортом «Хартум». 
 
Все мы были натренерованными верхолазами и много времени проводили на деревьях. В 
 
футбол мы не играли, настоящих мячей не было, а гонять тряпочный было неинтересно.
 
У нашей «уличной» жизни была и обратная сторона медали - мы не читали 
 
художественную литературу, вообще ничего не читали, кроме учебников, когда ходили 
 
в школу, даже газет и журналов. Информация из внешнего мира доходила до нас через 
 
черную тарелку репродуктора. Через нее же – какая-то музыка, литературные чтения, 
 
театральные постановки. Мы так и остались бы невежественными дебилами, если бы 
 
не кино. Именно оно стало единственным средством нашего приобщения к мировому 
 
искусству. Дом Красной Армии, его летний кинотеатр, плоская крыша кинобудки, с 
 
которой мы многократно, бесплатно просмотрели все, что демонстрировалось в то 
 
время. Именно эта крыша стала главным местом нашего культурного просвещения. А 
 
литературу, которую не прочел своевременно, пришлось дочитывать в более старшем 
 
возрасте по ночам.
 
По ночам на своем балконе, выходящем на улицу, я иногда слышал истошные 
 
крики со стороны Военной комендатуры. Туда силой доставляли из аулов уклоняющихся 
 
от военной повинности. Пустое занятие. Из неграмотных, не знающих русского языка, 
 
забитых, не понимающих, что от них хотят, сделать доблестных воинов было, по моему, 
 
невозможно. Только их намучить, а еще больше – себя. Попадали ли они после всего на 
 
фронт и каков был результат, я не знаю. А в конвойных, охранных войсках в Ашхабаде я 
 
На нашей улице, напротив ДКА, размещалось здание ЦККПТ, охраняемое, 
 
естественно. Кто-то решил эту охрану усилить, закрыв проезд на улице, прилегающей 
 
к территории ЦК. Так появился пост на Т-образном перекрестке улиц К.Маркса и 
 
Каракумской. Транспорт, идущий из ЦК в центр мог двигаться прямо, или повернуть 
 
направо, на Каракумскую. 
 
Хлебный ларек нашего района помещался в начале улицы Каракумской слева. 
 
Одноэтажное строение с большим окном на улицу, у которого всегда было много 
 
народу. Хлеб был не фасованный, весы – с разновесами. При карточной системе 
 
очереди удлинились, т.к. продавцу надо было возиться и с хлебными карточками. Но 
 
неторопливые ашхабадские горожане от этого не страдали - это был центр общения с 
 
последними официальными и неофициальными известиями. Хлеб в нашем доме была моя 
 
обязанность, а награда - довесок в виде горбушки.
 
Но в этот момент меня в очереди не было. А события развивались так:
 
Часовой – туркмен в военной форме с русской трехлинейной винтовкой образца 
 
91 дробь 30г. Стоит на перекрестке и наблюдает как черная машина марки М-1 выезжает 
 
из ЦК и движется в его направлении. Часовой делает знак остановиться и предъявить 
 
пропуск. Высокий начальник, сидящий в машине позади шофера, очевидно, пренебрегает 
 
жестом часового и машина поворачивает направо, на улицу Каракумскую, ускоряя 
 
движение. А дальше произошло невероятное: часовой не целясь, на вскидку пускает 
 
пулю вдогонку машине, и та, потеряв управление сворачивает направо и напртив хлебной 
 
толпы врезается в глухой забор ДКА.
 
Высокий начальник был убит наповал, а водитель получил тяжелое ранение. 
 
Выжил или нет, никто так и не узнал. Начальником оказался Хивали Бабаев, 
 
Председатель ЦИК Туркменистана. Меня в тот раз возле хлебного ларька не было, но в 
 
последствии, каждый раз, когда я стоял в очереди, всегда кто-то находился в ней и из той 
 
знаменитой очереди, и добавлял какие-то свои новые подробности. А улицу Каракумскую 
 
переименовали в улицу Хивали Бабаева. 
 
16
 
Дети в Ашхабаде семь месяцев в году ходили в одних трусах и лазили где попало, 
 
но случаев укуса ядовитой змеи, паука или скорпиона, по крайней мере, в нашем районе, я 
 
не слышал. Слухи ходили о смертельных укусах каракурта (чёрная смерть), но не у нас, а 
 
в горах, где несли дозоры пограничники.
 
У детей была своя неминуемая беда – укус пендиночного комара, на месте 
 
которого образовывалась и длительно, несколько месяцев, не сходила болячка. Бороться 
 
с этой напастью тогда не могли, а иммунитет вырабатывался только у переболевшего. 
 
Надежда оставалась только одна – чтобы пипдипка была сухая, а не мокрая. Сухая – 
 
небольших размеров, с коричневой коркой, не кровоточащая и почти безболезненная. 
 
Мокрая – с пятак, гнойная, с постоянными выделениями. Кому как повезёт.
 
У меня года в четыре были две сухие на шее. У Гены – в 41-м – две мокрые на 
 
щеке. Они так и ходили – парами, на лице или шее.
 
После них оставались заметные шрамы, но к ним привыкли, и не относили к 
 
недостаткам внешнего вида.
 
У нашей красавицы Гали Кожакиной, например, таких шрамов было два – большой 
 
на лбу и поменьше – на носу.
 
Другим испытанием для горожан, как ни странно, был дождь. В самом сухом месте 
 
Союза. Какие-то хитрые климатические условия складывались так, что раз в 5-10 лет 
 
зимой, начинал накрапывать мелкий дождь. Без перерыва он мог продолжаться несколько 
 
недель. Половина жилья в городе было с плоскими , саманными крышами. Сначала – 
 
капли, затем струи с потолка, и я помню как мы передвигали под них вёдра и тазики. 
 
Намокшие крыши грозили обвалом. Так и случалось, иногда даже с жертвами. Была такая 
 
зима и в начале войны. Но нас она уже не коснулась, мы жили под хорошей крышей.
 
Построенный за короткое время до революции город имел не только этот 
 
недостаток. При строительстве не учитывалась сейсмическая опасность, а были явные 
 
предупреждения. Незначительные землетрясения происходили в 1895 и 93-м годах. Да и 
 
Копет-даг учёные относили к району молодых гор, и потому сейсмоопасным.
 
Землетрясение 29 г. напугало горожан. После

Відкрити

Александр Бирштейн. Окрошка

О том, что мадам Берсон любила пожрать, знают, по-моему, уже во всем мире. Тогда, в те еще безопасные времена, люди тоже об этом знали, но как-то спокойно. Опять же, вкусная еда, это вкусная еда. Особенно в Одессе. Главное, чтоб на коровьем масле. А что: пирожки или яичница – не суть.
Ох, заболтался. Я ж о мадам Берсон. И о том, как она дядю Петю с тетей Ривой чуть не поссорила. Нет-нет, она ничего пакостного не хотела. Разве что, пошутить…
Дело летом происходило. А летом, если кто не знает, у нас жарко. И пить хочется. И на первое свекольник холодный делают или холодную же окрошку.
У мадам Берсон свеклы не было. Забыла купить. И на базар мотаться лень. Поэтому она на окрошку надеялась. Дешево и сердито. Кваса литр – двенадцать копеек, колбасы докторской сто грамм, два яйца крутых и овощи. В рубль уложиться можно. И литр еды! Как раз пообедать!

Читать дальше...


Відкрити

Король поэтов живет в Киеве

Около ста поэтов померились талантами на 6-м Всеукраинском фестивале русской поэзии «Пушкинская осень в Одессе». Название неслучайно: во-первых, Александр Сергеевич жил в этом городе 13 месяцев своей южной ссылки, а во-вторых, одно из стихотворений каждого из участников обязательно должно было начинаться со строки из поэмы «Полтава» - «Тиха украинская ночь…».

Приглашение состязаться непосредственно в Одессе заслужили 14 авторов – победители 1-го (заочного) тура. И их победа была подтверждена очень зримо: уже в первый день фестиваля им были вручены экземпляры поэтического сборника, куда вошли по десять стихотворений каждого из них.

Оформление сборника заслуживает отдельной похвалы: полиграфически нарядный, с фотографиями и оригинальными автобиографиями участников, интересным содержательным предисловием одного из членов жюри – знаменитого поэта Кирилла Ковальджи.

Финальную часть конкурса судили вместе с ним – литератор и меценат Олег Борушко, придумавший и организовавший этот фестиваль; лауреат Российской национальной премии «Поэт» Олеся Николаева; поэт, сценарист, прозаик, председатель совета по прозе Союза писателей России Михаил Попов; главный редактор литературного журнала «Радуга» Юрий Ковальский и телеведущий Дмитрий Дибров, включенный в жюри не как VIP-знаменитость, а как истинный знаток и почитатель поэтического слова.

Начался же фестиваль с открытия необычного арт-объекта «Тень Пушкина» на пересечении улиц Дерибасовская и Ришельевская. Именно здесь находилась гостиница «Рено», где во время пребывания в Одессе жил Александр Сергеевич и написал 4 главы «Евгения Онегина». Авторы идеи – Олег Борушко и известный одесский краевед Олег Губарь сначала подумывали о декоративной имитации балкона, на который выходил поэт. Однако по техническим причинам это оказалось неосуществимым. И тогда решили: пусть будет обозначено место, куда могла падать тень, стоявшего на балконе Пушкина. Такой своеобразный символ присутствия поэта в Одессе. И воплотил эту идею в жизнь скульптор Александр Князик, взявший за основу гротескные юмористические автопортреты поэта.

Новая достопримечательность, надо сказать, вызвала неоднозначную оценку. Например, группа недовольных с флагами партии Натальи Витренко и иконами явились к ней, желая сорвать церемонию открытия. Якобы тень – глумление над Пушкиным, православием, русской культурой и всей Россией. Городские власти даже посчитали нужным перенести открытие знака на несколько часов вперед.

А на следующий день в Одесской филармонии состоялся финал Всеукраинского турнира поэтов. Третье место, а также приз зрительских симпатий – у Марии Луценко из Киева. Второе место заняла Ульяна Кривохатько (Запорожье). А первое место и вместе с ним титул «Король поэтов Украины 2013» завоевал Владимир Каденко (Киев). Победителю вручена бронзовая статуэтка «Пушкинская осень в Одессе» (работа одесского скульптора Клима Степанова), а также его ждет специальный приз Федерального агентства «Россотрудничество» - поездка в Великобританию (Лондон, Кембриджский университет) в июне 2014 года для участия в супертурнире поэтов русского зарубежья «Поверх барьеров».

Объявлено, что в 2014 году состоится 7-й Всеукраинский фестиваль русской поэзии «Пушкинская осень с Одессе». Выбрана и строка Пушкина, вынесенная на турнир: «Там за порогами Днепра…» Ею должно начинаться одно из 10 стихотворений каждого участника.


Мітки / теги: объявление
Відкрити Коментарів 2

Александр Бирштейн. Штрудель

Тетя Маруся и мадам Берсон вели важный разговор. Посреди двора, разумеется.
- Маруся! И что ты собираешься печь на пурим? – спросила мадам Берсон.
- Штрудель! – ничуть не удивилась Маруся.
Читать дальше...


Відкрити Коментарів 1

Александр Бирштейн. Билет в лотерею

– Разлепите глаза, Межбижер, и посмотрите совсем вокруг! – сказала мадам Берсон.
Межбижер послушно завертел головой, как пропеллер с набалдашником.
– Смотрите сюда, – продолжила мадам, – вот есть аферистки Маруся и Рива, но они дуры!
– Почему? – трусливо прошептал Межбижер. Соучастие в таком разговоре было довольно опасно.
– Они сами у себя украдывают свое и мое счастье!
– Счастье? Как это?

Читать дальше...


Відкрити

Мара Боровская. Милый ректор

(пьеса в одном действии, трех картинах)

      Действующие лица:

Ректор – Антон Александрович, 60 лет, импозантный мужчина, высокого роста. 

Первый проректор – Петр Анатольевич, 55 лет, невысокий, полноватый,  несколько неопрятный мужчина с тусклым лицом. На руке массивное золотое кольцо с печаткой. 

Проректор – Наталья Викторовна, около 50 лет, моложавая, кокетливая женщина с ярким макияжем, массивными золотыми серьгами, в костюме из блестящей ткани, плотно облегающем фигуру, и юбкой до колена. На лацкане пиджака золотая брошь, на пальцах рук несколько золотых колец.

Соискатель – Петр Федорович Иваненко, 45 лет, знающий себе цену VIP-чиновник, в дорогом костюме.

Зав. кафедры, профессор Дмитриенко Сергей Сергеевич, 60 лет, солидный мужчина, одет и выглядит, как и полагается профессору.

Зав. кафедры, профессор Скляренко Светлана Ивановна, 45 лет, приятной внешности, в модном, почти вечернем платье с глубоким декольте, золотые украшения на шее, в ушах, на пальцах рук.

Профессор Карелина Прасковья Федоровна, 55 лет, полноватая, рассеянная, несколько небрежно одетая женщина, без всяких украшений.

Ученый секретарь – мужчина средних лет, неприметной внешности, в скромном, сером костюме.

Оппоненты – двое мужчин и одна женщина, 50-60 лет, одеты неброско и солидно, как подобает профессорам. 

Студенты, преподаватели, сотрудники – зрители в зале

Инна – жена ректора, светская дама 45 лет, брюнетка, высокого роста, приятное лицо, хорошая фигура.

Рита – жена первого проректора, светская дама 45 лет, блондинка, невысокого роста, полноватая, но не чрезмерно. 

Зоя – администратор в салоне красоты.       

Катя – процедурная сестра в салоне красоты.

 Читать дальше...


Мітки / теги: Мара_Боровская, пьеса
Відкрити

Вячеслав Слисарчук. Заказная кража

После исчезновения одежды одного высокопоставленного лица, были активизированы все правоохранительные силы. И хотя вместе с ней были похищены деньги и драгоценности, это мало заботило хозяина. Ему был нужен только костюм, который воры унесли вместе с остальными вещами. Дело в том, что в кармане пиджака этого костюма чиновник оставил по оплошности документ государственной важности, который если бы попал в руки недоброжелателей, мог бы для хозяина иметь печальные последствия, и вот поэтому эту бумагу необходимо было отыскать в кратчайшие сроки. Это происшествие всколыхнуло не только город, область, но и республику. Читать дальше...


Відкрити Коментарів 1

Александр Бирштейн. Зуб

У сержанта Гениталенко заболел зуб. Левый, коренной, сверху. Да так, что спасу не было. Помаялся Гениталенко, полечился любимым лекарством - водкой с чесноком - и подался в поликлинику. А там ему облом вышел. Стоматолога отправили повышать квалификацию на курсы марксизма-ленинизма.
- Приходите в понедельник! – говорят, - Будет вам стоматолог.
Какой понедельник, ежели сегодня четверг, а зуб болит, зараза, так, что даже водка не помогает?
Преодолел Гениталенко свою гордость и пошел к дантисту Краснеру через дорогу. А Краснер его не принял.
- Частной практикой, согласно закона, не занимаюсь! – ответил. А сам подумал:

а) что с этого Гениталенко возьмешь?
б) ежели, что и возьмешь, то это, учитывая милицейскую должность Гениталенко, боком может выйти!
В общем, повторяю, не принял.
И пошел себе Гениталенко, имея, кроме больного зуба, еще и зуб лично на Краснера.
А тут Гениталенко повезло!
Во дворе он встретил сыночка Краснеров двенадцатилетнего Борю, которого даже в детской комнате милиции слегка побаивались. Боря трудолюбиво связывал хвосты двух котов, решив, видимо, определить, какой из них сильней и другого утянет. Коты, почему-то возражали и орали скверными голосами. К моменту встречи с сержантом Гениталенко, Боря уже приступил к самому эксперименту, но коты по заданной программе действовать не захотели, а, объединив усилия, обратили свои когти против Бори, попортив ему и так довольно паскудную физиономию. 
Надо сказать, что Боря неоднократно замечен был в глумлении над животными, за что бывал бит, даже палкой. Но не родителями, а окружающими соседями по улице. В числе активистов насчет поколотить Борю была замечена даже тетя Маруся. 
Итак, Гениталенко застал Борю при очередном издевательстве над животными. Вернее, к тому времени, уже животные издевались над Борей, но Гениталенко это проигнорировал и предварительно сделал Боре замечание. Мальчик на замечание сразу отреагировал, сказав сержанту такие слова, которые можно знать, только регулярно посещая общественную уборную на Греческой площади и внимательно читая на стенках все новинки.
Гениталенко с удовольствием повысил бы свое образование, но не с помощью этого отпетого рецидивиста-антикошатника. Тем более, зуб, зуб!
Гениталенко за ухо изъял Борю со двора и отвел в опорный пункт милиции. Заперев Борю в кладовку, обозначающую КПЗ, Гениталенко углубился в изучение Уголовного кодекса, подыскивая для Бори наиболее приятную статью. За этим занятием застала его мамаша Бори Краснера, общеизвестная по поводу черного рта, Слава Львовна.
Увидев Славу Львовну, Гениталенко слегка струхнул и рефлекторно поправил пустую кобуру на поясе.
- Где мое дите? – взревела Слава Львовна, простирая к Гениталенко сжатые кулаки.
- Сидит, голубчик, - хвастливо сообщил Гениталенко, - а подберу ему статью, вообще в колонию пойдет!
Слава Львовна тут же сообщила Гениталенко куда пойдет он, сержант, и что будет с его глазами (лопнут!), печенью (тоже лопнет!) и прочими гениталиями, если он немедленно не освободит страдальца-натуралиста Борю.
Гениталенко жутко обиделся за судьбу своих органов, перенес все это на органы государственные и пообещал воссоединить семейство Краснеров, но уже в камере. В доказательство он стал накручивать телефон, норовя дозвониться до райотдела. Убедившись, что Гениталенко тверд, как халва Одесской кондитерской фабрики, Слава Львовна перешла на внятную речь в которой превалировал вопрос:
- Сколько ты хочешь? 
Но Гениталенко вдруг ощутил себя честным, как пионерская клятва, и предложения Славы Львовны отверг.
В это время из кладовки-КПЗ разнесся душераздирающий вопль – это на отдыхающего Борю наступила мышь.
Не выдержав криков собственного ребенка, мадам Краснер решила упасть в обморок. Но не совсем представляла, как падают в обморок разжиревшие слонихи. На всякий случай, она испустила вопль:
- Убивают!
Обрадованные этой приятной новостью, соседи из ближайших дворов пошли посмотреть. И не прогадали, ибо посмотреть действительно было на что, а еще и послушать…
Ободренный наличием большого числа свидетелей, Гениталенко продолжил исследование уголовного кодекса и остановился на многообещающих статьях – «сопротивление при аресте» и «оскорбление органов». Теоретически навесив на Борю и мадам Краснер года по три, он возликовал и обнаружил, что зуб прошел. Это еще больше добавило Гениталенко уверенности в своей государственной правоте.
В это время в опорный пункт ворвался разгневанный дантист Краснер, прослышавший о том, что его семья репрессирована. Отдохнуть какое-то время от Бори и Славы Львовны он, конечно, был не против, но четко знал, что за арестом всегда следует обыск. А этого мероприятия он боялся панически.
Вид у Краснера был такой, что Гениталенко сходу ощутил: есть с кем разговаривать!
Подробности разговора с Краснером Гениталенко скрыл даже от супруги, что говорит о высочайшем уровне их секретности.
В результате, семейство Краснеров воссоединилось.
Что до Гениталенко, то, некоторое время спустя, он стал охотно улыбаться, демонстрируя желающим золотой зуб на месте бывшего хворого. Правда, злые языки утверждают, что Краснер слегка смошенничал, впарив участковому вместо золотого зуба обычный булатный.


Відкрити

Вячеслав Слисарчук. Последний галстук

Господин Дюплэ застыл в задумчивости, открыв двери зеркального шкафа. Здесь рядом с парой костюмов, на вешалке висело множество галстуков. При этом он обратился к людям стоявшим у него за спиной. «То, что вы здесь видите господа, это моя гордость моя коллекция. Но поверьте мне, что это всего лишь остатки былой роскоши. А теперь представьте себе господа, что когда-то у меня была коллекция в несколько тысяч экземпляров, теперь же всего осталась лишь одна десятая часть. Но с некоторыми из них я ни за что не расстанусь, до последнего дня. Это галстуки памяти. По ним я могу рассказать о своей прошлой жизни». Читать дальше...


Відкрити

Александр Бирштейн. Дура

Она была дурой. Но молчаливой. На это ей ума хватало. Больше ни на что!
Я говорил… Отчаянно умные вещи говорил! А она молчала. И словно морщилась. И, если отвечала, то невпопад. Ну, совсем невпопад!
– Дура! – кричал я. – Ну, почему ты такая дура?
А она молчала. И занималась своим делом – готовила мне еду.
Я ел и уходил. А она оставалась. По-моему, ей никогда не было скучно.
Я приходил, пропахший вином и дымом. А иногда и женщинами. Я приходил и вызывающе глядел на нее. А она молчала. Или спрашивала, не хочу ли я есть. Я отказывался. Не от сытости. От презрения.
– Дура! – думал я. – Какая же она дура!
Читать дальше...


Відкрити Коментарів 1

Михаил Юдовский. Французская рыбалка

У моего приятеля Сани Кожухова, который по приезду в Германию перешел с фамилии русской матери на фамилию еврейского отца и стал Алексом Фридманом, имелись в жизни две, но строго разделяемые страсти: женщины и рыбная ловля. Границу между ними Саня проводил коротко и категорично:
– Ездить на рыбалку с женщиной – всё равно, что ложиться с удочкой в постель.
Мне, однако, в двух этих увлечениях виделось куда больше сходства, чем могло показаться на первый взгляд. Во всяком случае, тактика оставалась неизменной: забросить наживку, вовремя подсечь и, наконец, вырвать жертву из привычной для нее стихии. Неизменным оставалось и выражение Саниного лица, когда он вытаскивал из воды бьющуюся на крючке рыбину и выуживал взглядом из толпы приглянувшуюся ему девушку.
Саня был высок ростом и страшно худ, так что было непонятно, откуда в нем, принимая во внимание количество его романов, берется столько жизненных соков.
– Саня, ты однажды превратишься в половую тряпку, – говорил я ему. – Или в сдувшийся шарик.
– Половая тряпка звучит отвратительно, – отвечал Саня. – В сдувшемся шарике видится нечто использованное. Я в ужасе. Лучше сравни меня со свечой. Во-первых, ее стойкость внушает оптимизм. Во-вторых, мне это ближе как сыну врача. Ты знаешь девиз врачей? «Служа другим, сгораю». Если это не обо мне, то о ком же?
Если то, чем занимался Саня, действительно можно было назвать служением, то служакой он был исправным. Наш относительно небольшой городок был слишком тесен для его неуемной натуры, и его самосжигающее служение начало по центробежной силе охватывать всю округу. Сане трижды хотели набить морду и дважды набили. Число желающих проделать это мужчин росло прямо пропорционально числу Саниных побед над женщинами. Полученные раны Саня залечивал на рыбалке, которая на некоторое время настраивала его на философский лад.
– Саня, – спршивал я у него, – признайся честно, кого у тебя было больше, женшин или рыб?
Читать дальше...

 


Відкрити

Як Таксюр. Плач за Жераром

Як відомо, зірка французького кіно Жерар Депардьє став російським громадянином. Свій дивний вчинок він пояснив любов’ю до Росії, її культури та низьких податків. Така поведінка актора глибоко вразила справжніх патріотів України…

Ой, ти бідний та нещасний Депардьє!
Ти скажи, у тебе розум трохи є?
І куди тебе, Жерарчику, несе?
Чи ти на ніч обчитався де Мюсе?
Чи у Сені наковтався ти води?
Ну, куди ти преш, куди «ву пре», куди?
Що тобі намазано – «Москва»?
В тебе, дупа, «міль пардон», то голова.
Любить Пушкіна й Тургенєва воно.
Так вони ж там не живуть уже давно!
Проковтнеш, месьє, культурний той гачок –
Прийде Путін і укусить за бочок.
Усі органи згризе тобі ущент,
Ох, кусючий той кремлівський президент!
Ти до нас приїдь, мусьяка, хоч на мить.
В нас податки можеш зовсім не платить.
Ще тобі дамо картоплі, буряків.
І маєток, можна трохи кріпаків.
Ліс і поле, щоб ти жив, і щоб радів,
Знайдем сир, який ти любиш, щоб смердів.
А за це ти нам – нічого, любий пан,
Тільки вийдеш на майдан, де наш Богдан,
І у напрямку гетьмана булави
Дулю скрутиш для треклятої Москви!
А ми будемо сміятись як дитя,
Бо в тій дулі наше щастя і життя,
Наша радість і буття, і майбуття.
А в Москву, Жераре, не твоя путя.
І забудь отих Толстого, Пушкіна,
В нас письменників ще краще, як багна!
І який з тебе Митіщ громадянин?
Неньку Францію ти зрадив, сучий син!
Зрадив свого «Нотр Дама де Парі»,
Зрадів гімн «Альон занфан де ля Патрі!».
І як скажуть земляки тобі «адьє»,
І як плюне між очей Мірей Матьє,
Ти приїдь до нас, у нас тут шанси є…
Паспорт зробимо «за штуку», Депардьє!


Мітки / теги: Ян_Таксюр, вірші
Відкрити

Александр Бирштейн. Всё равно понедельник

Дома я сказал, что весь день буду на объекте.
На работе сказал, что есть срочные домашние дела.
Вышел рано. Все, что необходимо, уже лежало в машине. Вперед!

Место, куда притащили нас друзья для пикника неделю назад, показалось очень знакомым. Эти скалы, этот мелкий и узкий проход между ними, обрывающийся сразу за поворотом сумасшедшей глубиной...
Было это! Со мной было!
Люди пили, ели, веселились. А я делал вид, что мне тоже весело и вспоминал, вспоминал...
И уже дома, вдруг...

Нас привез сюда папин друг, причем, еще с войны. Имя у него еще было смешное: Дора. Элиадор, значит. Но генерал...
Нет, не так! Сначала дядя Дора – правда смешно? – пришел к нам в гости. Ну, они с папой выпивали по чуть-чуть, вспоминали... А потом мы с папой начали рыбалкой хвалиться. Та-акой клев был на восьмой Фонтана! А дядя Дора только посмеивался.
- Эх, ребята, ребята... Эх, рыбачки, рыбачки... Ладно! Покажу вам место. Но, чтоб никому!
Наутро он заехал за нами на своей новенькой синей «Волге» с хромированным оленем на капоте.
- Ну, что, бойцы, погнали?
Асфальт, проселок, вообще бездорожье. Человеческое жилье давно осталось позади, а мы все гнали по рыжей степи, аж пока слева и далеко внизу не показалось синее до невозможности море.
Машину оставили наверху и стали спускаться, оступаясь и бранясь. Пляжа практически не было, имелась только узкая полоска песка, а все остальное пространство было занято скалами, выбравшимися каким-то образом на берег. Некоторые из них были гладко обтесаны.
- Каменоломни... – сказал дядя Дора и показал вверх.
Точно! Метрах в десяти от берега в горе было несколько огромных отверстий – входов в катакомбы.
Два огромных охристых куба вошли в воду, оставив для меня только узкий-узкий проход. Я шагнул вперед.
- Там глубоко! – предупредил папин друг.
Глубоко? Что он загибает? Даже мне – мне! – там было по колено! Потом надо было повернуть вправо. Я шагнул и... У-у-ух, как глубоко там было! Метров... Нет, не знаю сколько, ибо, уйдя под воду, забил руками, выбиваясь на поверхность. Красота! Солнце разбросало по водной ряби монетки. Все это невиданное богатство было моим. Я поплыл, собирая, собирая гребками серебро. Жадный? Нет! Счастливый!
А потом была рыбалка! Надо было наживить рачка на крючок, закинуть леску самолова в воду, посчитать максимум до пяти и ощутить рывок. Подсечка и огромный, головастый бычок-кнут вытащен на берег и насажен на кукан.
И уха... На пустом берегу, далеко-далеко от всех на свете забот. Папа с другом вспоминали войну, а я ел, ел... Еще бы! Во-первых, я поймал много-много рыбы для этой ухи. А во-вторых, - это важно, поймите! – в уху был влит старшими целый шкалик водки!
- Так положено! – сказал дядя Дора, и папа согласился.

От шоссе к заветному месту, мимо коттеджей и дач оказался проложен асфальт. Да и спуск вполне обозначен довольно удобной тропинкой. Берег был пуст. И то хорошо!
Я разложил снасти, снарядил их, потом разделся и залез на скалу. Потом посадил рачка на крючок и закинул леску в воду.
- Раз... два... три...
На счете «десять» леску дернуло. Есть!
Часа через два с полсотни бычков сидели у меня на кукане. А дальше что?
- Стану вспоминать! – решил я. Но не вспоминалось! В голову назойливо лезли домашние заботы, а когда их отогнал, полезли заботы рабочие...
Я собрался и поехал восвояси.
- Что-то ты рано с объекта! – сказала жена, когда в обед появился дома.
Но это были цветочки. Ягодки начались, когда я предъявил ей рыбу.
- Издеваешься! – кричала она. – Что мне теперь делать с этой рыбой? Тут же чистить только полдня!
- Сваришь уху... Настоящую!
- На полк? На батальон? Нас же всего двое!
Жена пошла по соседям умолять принять в дар хоть по десятку бычков.
А я лег на диван и стал глядеть в потолок.
И не было мне ни хорошо, ни плохо. Просто день, так спешивший стать субботой, взял и остался обычным понедельником.


Відкрити

Александр Бирштейн. Уходя из Египта

- Почему перед вашей Пасхой такая мерзкая погода? – спросила тетя Аня тетю Риву.
- Кучки… - неопределенно ответила тетя Рива.
- Кучки-шмучки – еврейские штучки! – срифмовал, невесть как затесавшийся на вечерние посиделки, положительный и ответственный товарищ Комбайнеров.
Читать дальше...

 

Відкрити

Инна Лесовая. Иногда кажется, что я там жила. И ещё кажется, что не была я там счастлива

Діана Клочко,
редактор ALARUM

Читала прозові твори Інни Лєсовой, чула її голос у програмі «Поверх барьеров», опублікувала тут же, на ALARUMі, її поему «Девушка с блюдца», але ми ніколи не зустрічались. Так сталось, що Інна для мене – ніби киянка, яка живе у іншому, паралельному вимірі Києва. Річ не у політизованому «мовному питанні»: є стільки людей, з якими спілкуємось різними мовами і розуміємось при цьому непорівняно краще, ніж з не меншою кількістю людей, з кими спілкуємось однією, і залишаємось взаємно незрозумілими. Є кияни, які відчувають місто, як продовження себе, і усі зміни у цьому великому і рідному місті, сприймають як ампутацію/ї.
Можливо, саме тому Інна Лєсовая «знаходить» у Києві і свій Далекий Схід. Я «розпитувала» її за допомогою електронної пошти саме про ці далекосхідні мотиви. І у мене склалось враження, що вона дійсно знаходиться у якійсь «київській Японії»)
————————

- Ваша творчість – це, в основному, проза. Романи, повісті, оповідання, але, здається, ніколи – есеї. Чому віддаєте перевагу сюжетним, фабульним принципам?

- Вот сразу трудный вопрос. Наверное, не смогу на него толково ответить. Читать дальше...


Мітки / теги: Инна_Лесовая, интервью
Відкрити Коментарів 13

Михаил Юдовский. Тамада


На Щекавицкой улице, неподалеку от синагоги, жил самый, пожалуй, известный на всем Подоле человек. Своею популярностью он превосходил самого киевского раввина, не говоря уже о местном председателе райисполкома, который в силу своей должности старался как можно реже попадаться людям на глаза. Что ж до нашего героя, то этого удивительнейшего человека звали Борисом Натановичем Золотницким, внешне он напоминал несколько располневшего Мефистофиля средних лет, но славу ему принесла не внешность, а профессия, которая звучала необычно и на грузинский лад: тамада.
Есть люди, чье ремесло досталось им от Бога. Как правило, так говорят о поэтах, музыкантах, артистах или – на худой конец – ученых. На Подоле, однако, не требовалось особых талантов, чтобы достичь вершин на этих сомнительных поприщах. Артистом здесь называли (без особого, надо сказать, восторга) каждого второго ребенка, музыкантов (по той же причине) любили, как головную боль, поэтом считался любой, кто мог произнести зарифмованный тост, не слишком печась о стихотворном размере, а всякого, получившего высшее образование, почитали профессором. Совсем иное дело был тамада. На Подоле любили жениться и любили делать это красиво. Семейства побогаче снимали для этой цели ресторан «Прибой» на Речном вокзале, а то и «Динамо» в центре города. Люди победнее арендовали кафе или столовую или же обходились собственным двором, посреди которого устанавливался стол, на табуретки клались взятые из дровяного сарая доски, а кухни в квартирах новобрачных в течении двух дней напоминали геену огненную, откуда вместо плача и зубовного скрежета доносился грохот сковородок и кастрюль и такие смачные ругательства, что казалось, будто здесь готовятся не к свадьбе, а к войне.
Читать дальше...


Відкрити Коментарів 1

Михаил Юдовский. Верблюды

Любезный друг! Живя обетованно
Вдали от всевозможных словоблудов,
Я снаряжаю в небо караваны
Великолепных жертвенных верблюдов.
Я вглядываюсь с нашей первой встречи
В их грустные задумчивые лица,
Прислушиваюсь к их негромкой речи
И, кажется, учусь у них молиться.
Когда они мохнатыми горбами
Колышут на ветру, как парусами,
Я чувствую, что мы росли рабами,
Порою забываясь небесами.
За крытыми столами и в постели
Усердствуя натужно и устало,
Мы, верно, слишком многого хотели,
Когда для счастья меньшего хватало.
Мы увлеклись бессмысленной погоней,
И наша суть настолько опустела,
Что сделалась причиною агоний,
Разрушивших до срока наше тело.
Мне хорошо. Безумье позабыто,
Безудержность ушла, исчезла спешка.
Я слушаю ночами, как копыта
Шуршат песками с ветром вперемешку.
Чернеет высь, луны сверкает блюдо,
Горят созвездья, словно крошки хлеба.
И по барханам движутся верблюды,
Хребтами спин покачивая небо.


Мітки / теги: Михаил_Юдовский, стихи
Відкрити

Олександра Гандзюк. Планета тюльпанів

Hа всіх зоряних картах ця планета мала назву Червоної. Про неї було обмаль відомостей. Точніше одне-єдине повідомлення, яке обмежувалося свідченням помираючого астронавта Джека Флорінта, що дивом урятувався і прибув на Землю у напівпритомному стані. 
- Тюльпани. Вони скрізь. Червоні тюльпани. Їх багато. Це... - тільки й промовив він. 
Такими були його єдині й останні слова. 
Читать дальше...


Відкрити

Никита Дубровин. Наблюдатель

Днем было еще ничего, но к вечеру погода постепенно портилась, и ночь, приняв дежурство, отметила это событие настоящим штормом. Периодические шквальные дождевые порывы, иссеченные ветром на острые ледяные струи, хлестали по оконным стеклам, разбивались о мокрые стены домов, сшибая наземь полуоблупившиеся лохмотья старой краски, впивались в асфальт, расширяя старые и пробивая новые трещины и собираясь в пузырящиеся лужи. Где-то оборвало провода, и фонарные столбы, больше не выполнявшие свою лучезарную миссию, унылыми серыми колоннами уходили ввысь и терялись в черноте мокрых истязаемых ветром крон деревьев. Шум бьющихся на ветру листьев сливался со скрипом ветвей и стволов, шелестящей дробью дождя, треском ломающихся сучьев, посвистами ветра на карнизах и у водосточных труб, водянистым шуршанием редких машин, пронзавших промозглую тьму беспомощными лучами фар. Все эти звуки образовывали вместе единое целое, настоящую симфонию непогоды, недобрую и мощную.Читать дальше...


Відкрити

Михаил Юдовский. Возвращение Цезаря

Грязен, опасен, величествен, неповторим,
Город спросонья похож на бессмысленный улей.
Юлий, ты хочешь войти победителем в Рим?
Римом придется на время пожертвовать, Юлий.

Пиршества, нежные женщины с ликом камей –
Время течет незаметно, бездумно и праздно.
Если соблазны тебя искушают, сумей
Сделаться выше и больше любого соблазна.

Тусклый светильник, шатер, раскладная кровать –
Слово последнее слышится малость кроваво.
Здесь неуместна брезгливость. Учись убивать,
Если желаешь достигнуть величья и славы.

Кровь опьяняет намного сильнее вина.
Сложит убийце поэт, не стыдясь, мадригалы.
Впрочем, убийство ли это? Всего лишь война.
Галлы, конечно же, люди. Но, всё-таки, галлы.

Перед тобою враги. За тобою друзья.
Всё остальное когда-нибудь время рассудит.
Чувствуй призыв и мгновение. Медлить нельзя –
В Риме друзей, к сожалению, больше не будет.

Делу политики чуждо понятие честь.
Дружба здесь ценится ниже интриг и коварства.
Зверские пытки и казни, конечно, не месть,
А неотъемлемый труд ради нужд государства.

Думать об этом не время. Есть некий Закон,
Тысячекратно сильней, чем людские законы,
Повелевающий жизни поставить на кон
И без оглядки по ним перейти Рубиконы.

Люди – песок. Или, может быть, меньше песка.
Мощные реки выходят наружу из грота.
Граждане Рима! Ведя за собою войска,
В Рим возвращается Цезарь. Откройте ворота.


Мітки / теги: Михаил_Юдовский, стихи
Відкрити Коментарів 1



Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Календар
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вск
         
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31

Зміст сторінки
ОБОЗ.ua