журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg

Юрий Черепанов. Я помню довоенное детство...

Глава 1. Ашхабад
(1934 – 1944)
22 апреля 1941 г. нас, учеников 3-го класса школы №5, принимали в пионеры. 
Мы давали торжественные обещания, в чём-то клялись и, конечно, как было положено, благодарили товарища Сталина за наше счастливое детство. Торжественное мероприятие завершилось групповым снимком на фоне памятника Ленину. До окончания нашего довоенного детства оставалось ровно 2 месяца.
Было ли оно счастливым? На этот вопрос могу ответить только за себя. Да, без всякого сомнения! И благодарен за это я только своим родителям, а не какому-то дяде. 
Благодарен за их любовь и заботу, за всё, что любящие родители делали для детей. А ещё, отдельно, сверх всего прочего, я был благодарен им за то, что при своей молодости и непоседливости, они всегда и всюду «таскали» меня с собой. Даже когда это доставляло им неудобства, а меня можно было на кого-то оставить.
Я помню себя малышом даже на таких мероприятиях как лекции о международном положении и различных торжественных собраниях в клубе милиции.
А в кино мы ходили в кинотеатр «Художественный», там всегда шли новые фильмы. Считалось, что дети на вечерние сеансы не допускались, но не очень строго. Нас там уже знали, никаких проблем я никогда не создавал, и пускали беспрепятственно.
Вокруг летней площадки было много цветов и под их аромат я, на коленях у отца, смотрел киножурнал и засыпал. Выспавшись, довольный и счастливый, я шагал домой только сам, инстинктивно не позволяя брать меня на руки.
Я не позволял брать себя на руки даже когда мы ходили на вечерние гуляния в ЦПКиО, а это было подальше, в самом начале проспекта Свободы.
Дореволюционные горожане помимо бурного строительства жилья в начале века, заботились и о благоустройстве города, его озеленении. Помимо уличных насаждений тогда и появились парк Железнодорожников, парк Офицерского собрания и самый большой – Городской парк, который в наше время стал называться «ЦПКиО». 
Хорошо ухоженный, с обилием благоухающих цветочных клумб, заранее обильно политый, он своей прохладой, различными аттракционами и развлечениями каждый вечер был готов принимать посетителей. Символическая входная плата позволяла приглашать акробатов, клоунов, затейников, было всегда интересно и весело. Визитной карточкой парка была отличная танцплощадка с лучшими в городе музыкантами, превосходное мороженное и охлаждённое бочковое пиво. Удивительно, в городе хватало любителей выпить, но в парке я их никогда не видел, как никогда не слышал ругани и не видел милиции. Люди ходили с семьями, с детьми и засиживались допоздна, пока не проветрятся их нагретые за день жилища. Поэтому дорожили этим местом отдыха и с дореволюционных времён здесь сохранился ещё дух доброжелательности и высокой культуры общения.
Я хорошо помню наше последнее посещение парка, когда мне было года 4. В этот раз клоуны и акробаты устроили весёлое музыкальное шествие по аллеям парка на огромных ходулях и мы шагали вместе с ними.
Один клоун пристал к нам и даже требовал, чтоб меня подали к нему наверх. Я не понимал, что это шутка и прятался за отца. Потом было угощение, которое обычно позволяли себе мои родители: - нам с мамой по мороженному, а папе – кружка пива.Обычно в парке мы не ходили в кино, но на этот раз шёл хороший фильм, который не видели родители и они соблазнились.
У входа в зал нас встретила улыбающаяся тётя, поговорила о чём-то с родителями и отвела в комнату, полную игрушек и цветных картинок. Тут же стояли 2 детские. Это было время, когда люди верили в светлое будущее и что его можно 
Из самих лучших побуждений администрация парка совместно с комсомольскими шефами оборудовали и открыли при парке детскую комнату. Молодые родители приводят и оставляют на дежурных комсомолках своё дитя, а сами идут и повышают свой культурный уровень в кино или на танцах.
Сначала я ничего не понял и не заподозрил. Моё внимание привлёк большой макет военного корабля. А тётя убедила родителей, что всё устроилось и увела их в кинозал…
Когда я понял, что меня «бросили», я заревел так, что перепуганные комсомолки даже не пробовали меня уговаривать, а бросились вызывать родителей. Моё детское сознание восприняло это, как предательство и обида была так велика, что меня долго не могли успокоить и до самого дома я горько всхлипывал.
 Я не помню, почему мы больше не ходили в этот парк и не знаю, пользовалась ли спросом эта детская комната. Мне кажется от неё было больше вреда, чем пользы. Родителей, когда я подрос и вспоминал этот случай, мне было даже жалко. Они все поняли тогда и переживали больше меня. 
А самым счастливым годом моего детства был 1936-й. Сначала, с цирком приехала большая группа знаменитых атлетов – борцов вольного стиля. Кроме показательных выступлений в цирковой программе были организованы спортивные соревнования, турниры. Сонный город проснулся и забурлил. 
Оказалось, что Ашхабад не первый раз принимает борцов, нашлись болельщики даже их прежних дореволюционных приездов. Турниры проводились на безденежные призы (газет, журналов, предприятий), но 
заключались пари, заработал подпольный тотализатор, страсти разгорались. 
Мы всей семьёй попали на одно из первых показательных выступлений в программе цирка а потом, только один раз, мы с отцом были на турнире. Помню фамилию нашего кумира – Басманов. 
Не успели утихнуть спортивные страсти вокруг борьбы, как открылся футбольный Новый городской стадион строился, и мы с отцом попали ещё на старый. Я впервые увидел настоящее футбольное поле с воротами без сеток, с «газоном» без единой травинки, твёрдым как кирпич. Настоящих футболистов в длинных трусах и судью в 
белых брюках. Но главное, наверное, я увидел настоящих болельщиков. Мы пришли рано и наслушались разных околофутбольных историй. – об обезьяне в воротах, красной ленте на ноге футболиста. Они знали всё о футболе и футболистах и сыпали футбольными терминами. Русских тогда не было (кроме «судья»): бек, голкипер, инсайд, корнер. 
Дальше я почему-то не помню ничего. Как и кто играл, счёт игры, и даже не помню, там ли я впервые услышал «судью на мыло» или это было позже. 
А потом случился сюрприз!
Уже весной, однажды, отец сказал нам, что поднимет нас, завтра, в воскресенье, в 4 часа утра. И не признался почему, а только загадочно улыбался. Утром, когда мы шагали через весь город (общественного транспорта в Ашхабаде не было) он сообщал нам, что идём за город на аэродром «Осоавиахим», где нам покажут авиационную технику и состоятся показательные полёты.
Наконец, по дороге за городом, мы уткнулись в шлагбаум, возле которого уже толпился народ. За шлагбаумом тянулось ровное поле. На ближнем плане возле будки с колбасой, указывающей направление ветра, стояла какая-то техника и 2 самолёта У-2 (учебный двукрылый, который позже стали называть ПО-2), а за ними- одномоторный 
пассажирский с гофрированной обшивкой у которого возились люди. Потом всё завертелось очень быстро. Нас и ещё одного – четвёртого, повели к пассажирскому моноплану. Пока мы шли, на нём был запущен двигатель. Пассажирский салон на четыре места. Все уселись и последним поднялся лётчик. Прежде чем пройти вперёд, в свою кабину, он почему то поздоровался за руку с отцом и улыбнулся нам с мамой. Взревел мотор и самолёт, покачиваясь, порулил к старту. 
Взлетали в сторону хребта Копет-даг. После отрыва от земли летели низко, набирая скорость. Потом меня прижало к креслу, а линия гор стала крениться и уходить за спину. 
Мама охнула, а самолет развернулся с набором высоты (боевой разворот, как я узнал позже) и уже на большой высоте полетел в обратную сторону над окраиной города, над домами - спичечными коробками, возле которых шевелились муравьи – люди.
Перелетели над железной дорогой, над песками, развернулись и стали снижаться перед посадкой. Мама опять охнула, а я почувствовал невесомость. Я это всё помню, потому что много раз в памяти возвращался к этому полёту.
Помню как мама ругала отца за то, что он не предупредил, не дал опомниться и затащил её в «этот проклятый самолёт».
А с лётчиком отец когда-то служил в кавалерии. В истории авиации был период, когда многие кавалеристы переквалифицировались в лётчики. Если бы не их случайная встреча, мы бы даже не узнали, что «ОСОАВИАХИМ» (позже ДОСААФ) проводит агитацию с реальными полётами желающих. А Лётчика я не разглядел хорошо и не знаю, действительно ли он был кривоногий, или моё сознание дорисовало его образ таким, когда я узнал , что он был кавалерист.
На этом мой самый счастливый год не закончился. Маму пригласили на работу в Госбанк, где она когда-то уже работала кассиром.
Деньги были нужны. Мама собиралась забрать своего отца Алексея, из Ташкента, где он жил со старшим сыном Александром, но было некуда, мы жили в крохотной комнате. Решили, что маме нужно работать, а мне пойти в детский сад. Нехотя, но я пошёл. Через несколько дней у меня поднялась температура и мама, ещё не успев начать работу, отказалась от неё. Зато получился другой, как потом оказалось, самый лучший вариант – она пошла работать телефонисткой на телефонный коммутатор милиции. 
Прельстило то, что он находился рядом и предоставлялась возможность периодической отлучки во время дежурства. 
Однажды родители прибежали домой вместе, побросали в чемодан вещи, схватили меня и побежали на вокзал. В их разговоре я услышал слово «горящие» и подумал, что надо куда-то ехать и что-то тушить. Успели, и только отдышавшись объяснили, что они получили горящие путевки в санаторий, на курорт, в Ялту. И что не видать нам этих путевок, как своих ушей, если бы не их работа в одном ведомстве, в милиции. (Мама милиционер! Ха-ха! 
Потом я спрашивал, какой у нее чин).
А еще мама мне сказала, что если меня спросят сколько мне лет? – я должен ответить: «четыре-пятый». "Мне уже пять!" - возмутился я. "Так надо!" - строго повторила она. Отец в это время что-то очень внимательно рассматривал в окно.
«Синее море, белый пароход».
Этот праздник вошел в меня сразу, хотя до синего цвета еще нужно было проплыть («пройти», поправляли моряки) по мелководью. Зато было видно дно моря и вся живность, как в аквариуме. Мы с мамой (она видела море тоже впервые) сидели на носу глядели на эти чудеса, а я еще бегал от борта к борту чтоб ничего не прозевать.
А «белым пароходом» был белоснежный теплоход «Москва», только что сошедший со стапелей. С капитаном, одетым в такую же белоснежную морскую форму. После обеда (флотский борщ) я еще облазил весь теплоход, вплоть до машинного отделения, и, переполненный впечатлениями, отключился. Баку, все Закавказье, Батуми я не помню совершенно, а моя память заработала уже в Черном море, когда нас качало на теплоходе «Крым», а маму мутило.
«Крым» был такой же белоснежный как «Москва», но раза в полтора больше. Я облазил и его. А потом, когда море успокоилось, до самой Ялты сидел на носу и наблюдал за игривой стаей дельфинов, соревнующихся в скорости с теплоходом. Ялта, санаторий «Большевик». В приемном отделении нас встретила «нехорошая» тетя, это я почувствовал сразу и не ошибся. Она сказала: «Детей в санаторий не принимают. 
Устраивайте ребенка на койку с питанием в частном секторе или возвращайтесь домой.» Мама сразу сказала – «лучше домой», а папа пошел к главврачу. И его долго не было, но в конце концов нас отвели в номер, где поставили раскладушку для меня , а «плохая тетя» сказала: «вам повезло, что вы из Тмутаракани». Папа пояснил, что Тмутаракань –это значит очень далеко. 
Срок действия наших горящих путевок уменьшился, зато я стал настоящим курортником и мне в столовой на обед даже подавали бокал вина. Папа не возражал, но мама вскоре опомнилась и попросила вино заменить на мороженое. 
Вот это были праздники! Когда родители принимали процедуры, я торчал в биллиардной, смотрел, а какой-то дядя даже несколько раз играл со мной на маленьком столе. Пляжный сезон уже закончился, и днем мы гуляли по городу и по набережной, а иногда катались на лодке. Запомнилась экскурсия в Воронцовский дворец. Это было в самом начале. Нас, каждого со своим стулом, отвели на пристань и посадили на маленький портовый буксирчик с круглой кормой и капитанской будкой на самом носу. Управлял буксирчиком молоденький застенчивый моряк в капитанской фуражке. Для всеобщего веселья этого-то и не хватало. Грянуло «Капитан, капитан, улыбнитесь….». Эта песня только-только прозвучала в исполнении Черкасова в «Детях капитана Гранта», и была очень кстати. Буксирчик медленно «такал» вдоль самого берега под «Ласточкиным гнездом» и крымскими прибережными кручами. Певцы угомонились только в Алупке. В Воронцовском парке, перед дворцом, на лестнице между львами, мы сфотографировались. Эта фотография с надписью «Алупка» 31 октября 1936 г. у меня сохранилась.
Затем, гвоздь программы – открытие винных погребов 19 века с дегустацией (лет через 60 я снова побывал на такой же дегустации тех же вин 19 века). На обратном пути опять пели, но уже больше «Шумел камыш». 
Как возвращаться домой, решали совместно. Через море мама не хотела, она боялась качки, и мы согласились с ней. Решили – через Севастополь, Москву, Ташкент.
От Ялты, по старой крымской дороге, через Байдарские ворота до Севастополя ехали на такси с открытой откидной крышей. Даже мне было страшно, хотя я и не признавался. По узкой дороге перед крутыми поворотами над безднами, где вдали иногда блестело море, шофер продолжал жать на газ, совершенно не обращая внимание на "охи" мамы. Отец опять получил на орехи: «лучше бы я поплыла морем»! В Севастополе помню только старую, круглую, с круглым деревянным помостом для зрителей посредине, Севастопольскую панораму. От помоста до разрисованных батальными сценами стен земля была уставлена макетами и оружием. 
 Потом была Москва. Метро. Красная площадь. Мавзолей. ГУМ. Собственно, началась с него. Было уже холодно, и маме за все переживания в море и горах был подарок – белая, в черных крапинках меховая курточка (не знаю, искусственная или из кусочков меха). Помню, она с удовольствием носила ее потом много лет. 
Перед тем как идти на вокзал, родители еще раз прикинули, вернулись в ГУМ и на последние деньги купили мне детский двухколесный велосипед.
До Ташкента, где жили мамин отец Алексей и ее старший брат Александр, мы питались чаем и сухарями.
Последнее, что я помню из этой поездки - река Урал. Я боялся проспать, и когда ее переезжали пытался увидеть, где лежал на берегу Петька и другой берег, к которому 
После Крыма у всех появились новые клички: Мама называла отца Тараканом из Тмутаракани, меня – зайцем, как проехавшего без билета полстраны. А мы ее - товарищ милиционер. Велосипед укатали во дворе за 2 месяца так, что ремонту он уже не С осени я уже ходил в кино по детскому билету с отдельным местом и почему-то запомнил усатого дядю, которого постоянно транслировали в кинотеатрах. Это был декабрь 36-го. Дядя Сталин докладывал о новой Советской (Сталинской) конституции. 
В 37-м мы переехали в г. Мары. 
Маме надо было забирать больного отца. В Ашхабаде жилищных условий не было, а отцу предложили там работу с двухкомнатной (27 м кв.) квартирой и кухней. 
Мы жили у моста через реку Мургаб и Ленинским садиком с летним кинотеатром, в котором я пересмотрел все кинофильмы того времени. Все остальное время пропадал на речке и у деда Алексея, который дежурил на водокачке в городском парке на противоположном берегу. Он привез с собой плотницкий инструмент и все время что-то мастерил для дома и парка. Иногда он скупо рассказывал, что они со старшим братом работали слесарями по металлу в железнодорожном депо в Ташкенте и там потерял правый глаз. А еще, в цифрах, сколько он зарабатывал до революции и что сколько стоило. Демонстрировал, какие мы нищие. Мама даже кричала на деда, чтоб он прекратил эти разговоры. А еще я помню, что дед привез с собой какие-то драгоценности, семейные кольца, серьги и мы с мамой, когда случалось безденежье, ходили в торгсин, где можно было выменять все, что душа пожелает. Летом мы с мамой съездили в Поволжье в село возле города Кузнецка, навестить каких-то родственников деда. Это была мрачная поездка. Наверняка и дед не представлял в какой нищете жили тогда крестьяне русского Нечерноземья. Хозяева - муж, жена и сын, мой сверстник - жили в хате с голыми стенами, без 
мебели и имущества. Где мы с мамой могли спать, я не помню и не представляю. Хозяев дома никогда не было. И только один раз они сходили с нами на кладбище помянуть родственников. Помню сельских детей, безнадзорных, всегда сопливых и неухоженных. Между этим селом и соседним, мордовским или чувашским, протекал ручей с запрудой, на которой собирались дети обеих сел. Побывал там один раз и я. И видел, как великовозрастный дебил учил малолеток онанизму.
Из положительных эмоций этой поездки я помню только три: Ореховый лес (лещина), лесные ягоды и родник с вкусной холодной водой и ужами, которых очень испугался вначале. Мы пробыли в селе очень мало, наверно меньше, чем планировали, но страхов набрались достаточно. Мама привезла в подарок два отреза мануфактуры. 
Так тогда называлась обычная ткань на платье. Хозяйке нужны были деньги и она решила один отрез продать. Утром они с мамой уехали в город, а к обеду вернулись перепуганные. Их задержала милиция с подозрением в спекуляции. Тогда это была очень грозная статья.
Опасаясь, что приедут с обыском и найдут второй отрез, они прикрепили его у меня на животе под брюками и рубашкой и через задворки отправили нас в лес. Вечером, в темноте, проверив что всё спокойно, мы вернулись домой. Я не знаю судьбу первого отреза. Вернули его, оставили, как вещественное доказательство к протоколу задержания, и был ли вообще такой протокол. А вскоре мы уже ехали домой и мама ожила после этих страхов. Перед самым отъездом случилось ещё одно событие: мираж в виде нескольких огненно-красных цилиндров, выстроенных в ряд на горизонте. Все испугались, верили что это к войне и голоду и молились. Мы вернулись домой 
и дед ещё долго расспрашивал у мамы и даже у меня разные подноготные этой поездки. Известные события 37-го коснулись и моего детского сознания.
У папы на работе все транспортные средства были только на конной тяге (Линейка, допотопный лакированный экипаж и телега)
Всё хозяйство обслуживал конюх – пожилой мужчина хозяйской закваски. На конюшне у него, кроме лошадей, были поросята и кролики. Сам он жил тоже на конюшне в крохотной комнатке с большой картиной, которую я всегда рассматривал - эскимосы охотятся на тюленей. Конюх, к сожалению не помню его имени, всегда с удовольствием 
показывал мне свое хозяйство и даже катал на линейке.
Слово «Забрали» с каким – то скрытым смыслом я слышал на улице и раньше. А, однажды, оно прозвучало в ночном тревожном шепоте родителей и насторожило меня. Вскоре я собрался в конюшню, но мама как-то странно посмотрела на меня и сказала, что конюх уехал. Меня обдало горячей волной. Я вспомнил ночной шепот родителей и безошибочно определил – забрали конюха, и что это очень, очень плохо.
А куда и почему забрали, мне было ещё не понять.
Но школа жизни продолжалась. В 38-м году я пошёл а 1-й класс. Раздали учебники, по которым учились наши предшественники и в которых некоторые страницы были замазаны чернилами.
«Дети, откройте учебник на такой-то странице», объявила учительница и прошла по классу, помогая найти её. Затем следовала команда, и уже мы замазывали очередного «врага народа» чернилами.
Мне кажется, не знаю почему, но уже тогда я почувствовал, что здесь что-то не так.
Следующая капля на моё сознание упала в 39-м, перед отъездом из Мары.
Как то мы с отцом встретили его знакомого, молодого весёлого мужчину, который назвав себя китайским фокусником «По-Джи-По» стал показывать мне всякие фокусы.Потом мы иногда встречались с ним и раза два были в его холостяцкой квартире, и каждый раз он показывал мне что-то новое. У себя во дворе он тоже иногда развлекал детей и все звали его «По-Джи-По». Ходил он в гражданской одежде, но, по некоторым признакам, в том числе и по знакомству с моим отцом, служил в «органах».Для чего я всё это рассказываю? Вы уже догадались. Да – его тоже забрали. И слово это коснулось уже второй раз хороших и знакомых мне людей.
А что же хорошего было в Мары? – Родился мой брат Гена, я научился плавать и чуть было не стал скрипачом.
Это была тайная мечта отца. Он немного играл на гармошке, успехов не достиг, а теперь надеялся на меня, и проявил настойчивость.
Когда в музыкальной школе проверяли мой слух, проверяющий поморщился и только под напором отца сдался.
Мне выдали скрипку в большом футляре (с меня ростом). Я ходил с ней по городу под одобряющие взгляды взрослых. Научили держать скрипку, смычёк и даже водить им по струнам. Так было недолго. Есть такая игра «Лунки – банки». В неё в тот злополучный день во дворе музыкальной школы, играли мальчики.
Следующее занятие я тоже проиграл в «Лунки-банки», а дома опять бессмысленно водил смычком по струнам, изображая домашнее задание.
Родители умилялись и ходили на цыпочках. Потом мне стало стыдно, я понял ужас случившегося, но не видел выхода. Когда мама встретила на улице учительницу музыки и всё обнаружилось, я даже вздохнул с облегчением и готов был принять любое наказание.
Отец молчал и демонстративно не видел меня. Я переживал, но вскоре всё устроилось. По-моему, он признал и свою вину, решив сделать из меня музыканта, даже не спросив, а хочу ли этого я. Потом, уже в шутку, он доставал меня: «Как ты мог променять высокое искусство на какие-то «лунки-банки»? Ну, на футбол или хотя бы городки, куда ни шло».
В Ашхабад мы вернулись летом 39-го и поселились в недавно отстроенном 3-х этажном доме на улице Карла Маркса. В первом, милицейском, парадном, в трёхкомнатной квартире на первом этаже жил начальник политотдела милиции Ионов (4 чел.), над ним тоже какой-то начальник – Медведовский (4 чел.) и на третьем, в комнате 20 кв. м трёхкомнатной квартиры поселились мы (5 чел.).
Понятно, что отец не ходил в больших чинах. Он не имел среднего образования и, как следствие, в его послужном списке значились только курсы – армейские, а затем, и милицейские. Первые такие курсы состоялись по завершению срочной службы и он продолжил её уже в качестве командира. В основном, в дальних гарнизонах Туркестана. Сначала сам, потом с мамой, затем и со мной (я родился в кишлаке под Каттакурганом).
Некоторые картинки быта, этих скитаний остались в моей памяти. Одни из них: громкие уличные крики армян, продавцов кислого молока: ”Мацони, Кому мацони?”, эти крики я слышал во всех дальних гарнизонах, где мы побывали. 
Когда кочевая жизнь стала уже невмоготу, а перспектив службы не осталось, отца надоумили бывшие сослуживцы перейти на работу в милицию. Но надо было отказаться от армейских заслуг - звания, выслуги лет, армейского оклада и начинать службу заново с лейтенантского милицейского звания. Но родители решились и никогда не жалели об Новые, уже милицейские, курсы - и мы переехали в Ашхабад. Но здесь была проблема – жильё. До революции быстро росло население, но так же рос и жилой фонд. 
После революции, при тех же темпах роста населения, жилищное строительство почти прекратилось. За исключением единичных жилых домов ЦК и комиссариатов. Вопрос решался конфискацией, уплотнением и внутрикомнатными перегородками. Поэтому первый период жизни в Ашхабаде, до переезда в Мары, запомнился тем, что мы вечно ютились по углам и за перегородками.
Теперь 20-метровая комната вполне устраивала, тем более, что две другие комнаты квартиры занимали обычно временные жильцы. И мы, как старожилы, занимали в кухне большую нишу, а дед отгородил себе на большой деревянной веранде, выходящей во двор, уголок, где спал и потихоньку столярничал.
У меня тоже был открытый балкон, выходящий на улицу, и 9 месяцев в году я спал под чёрным шатром, усыпанным огромными азиатскими звёздами. Юрка Ионов, с первого этажа, где такого балкона не было, даже завидовал мне. С ним мы вскоре подружились, хотя он был года на полтора старше, и закончил уже второй класс. Подружились после драки. Кто-то завёл такой ритуал: последний, поселившийся в доме, должен подраться с предыдущим. Помню, я с графином бежал к Дому Красной Армии (ДКА) за квасом, а когда возвращался, меня все искали в переулке. Дрались не серьёзно, больше для виду, а потом мы с ним пили квас уже друзьями. А вот с Гутькой, сыном дворнички, я подрался жестоко, до крови. Пользуясь положением давнего жильца района и входя в уличную компанию, он пытался верховодить и во дворе, а я не поддавался. На этой почве мы враждовали. Он был на полголовы выше меня, но выглядел тщедушным и я его физически не боялся. Это случилось много позже. Весной или даже на следующий год. 
Мы подрались и я отлупил его на глазах всего двора (среди сверстников я никогда не был слабаком). Через несколько дней я, как ни старался обойти засаду, напоролся на неё. Меня держали, а Гутька бил.
В нашем глухом переулке иногда собиралась компания парней играть в кости (альчики) . В дорташик (четыре альчика) или учашик (три альчика). Альчик - коленная кость барана, которая при бросании может выпасть в одном из шести положений( как известный игральный кубик с нумерацией от 1 до 6), но с разной вероятностью этого положения. Варианты их взаимного расположения при бросании сразу трех или четырех мальчиков, один из которых является маткой, определяют количество выигрышных очков в этом бросании. Азарт подогревается громким выкриком «Джай» и хлопком рукой по бедру. Игра подчиняется определенному ритуалу, среди которых -кинжал, воткнутый в землю, как символ честности. Мы, мальчишки, быстро разобрались в правилах и терминологии этой древней восточной игры и часто играли в нее. Когда шла такая серьезная игра в нашем переулке, ходил слух, что это воры разыгрывают после «скачка» (кражи) украденное. Мы только издали наблюдали за этим. Но однажды один из них, по кличке «Свинья», окрикнул меня и спросил, курит ли мой отец, после чего попросил стащить для него несколько папирос. После этого, когда он появился в нашем районе, я из подхалимажа таскал для него папиросы отца. А что мне оставалось делать? Мое знакомство с «авторитетом» скоро заметили и даже зауважали на улице, а Гутька сник и обходил меня стороной.
«Капать» мне на мозги продолжали и в Ашхабаде. На первом этаже, в подъезде НКВД, жила доброжелательная, очень интеллигентная семья. Он, по моему довольно высокого чина, с женой, двумя детьми и бабушкой. На большой открытой в сторону двора веранде, стоял бильярдный, средних размеров, стол с металлическими шарами. Все, кому ни лень , торчали на этой веранде, играли в бильярд и даже иногда получали нехитрые угощения.
Почему все, кого забирали оказывались хорошими, добрыми людьми? Сначала исчез отец, затем и вся семья, а бильярдный стол какое-то время еще напоминал о А ведь кто-то в этом доме, в 3-м или 4-м парадном, был причастен к этому, а дети даже играли на этом бильярде. Чтобы покончить с темой «Забрали», вспоминаю случай 
более поздний, года 44-го. В угловом, 3-м подъезде НКВД жила молодая бездетная пара. 
В зимнее время в большом вестибюле этого парадного толпилась уличная компания, в том числе и я . Однажды, когда эта, одинокая теперь женщина (об этом мы даже еще не знали) проходила по парадному, я нехорошо выругался и только после этого увидел ее, и смутившись, отвернулся. Мое смущение она поняла по-своему, и встретив потом меня одного, просила вернуть что-то, дорогое ей, как память, и украденное из квартиры. Она 
обещала не заявлять о пропаже и даже заплатить . Так я оказался заподозренным в краже и она, по-моему, осталась при своем убеждении. Не понятно только - его «забрали», а ее оставили. Обычно, как я представлял, ее должны были хотя бы выселить из квартиры.
Но вернемся к довоенной фотографии. Некоторых на ней я помню хорошо. Самая высокая, серьезная, вечно обремененная ответственностью -Худякова, староста класса. 
В том же, верхнем ряду, ее противоположности -две веселые подружки Таня Сокут и Галя Кожакина, первые красавицы класса. Мои симпатии разделялись между ними. Но однажды, когда девочки класса, в очередной раз, обсуждали тему «мальчишки», Галя сказала: «Юра хороший мальчик, я горжусь им». И это мерзкое слово «горжусь», стало моей кличкой. Мои симпатии полностью перешли к Тане, но они, как мне казалось, остались безответными. Я особенно и не расстраивался. Мы, мальчики, в своем развитии отставали от сверстниц и еще не доросли до подобных переживаний. А вот что такое «закадычный друг», я знал уже хорошо.
Слава Захарченко. Нас, обычно неразлучных, фотограф поставил в разные ряды. 
Наверно поэтому я, недовольный, смотрю исподлобья. А вот своего приятеля Ашота Степанянца (или Саркисянца) почему-то не нахожу. С ним, армянином, связаны многие воспоминания.
Например, слово «армянин» в Ашхабаде на бытовом уровне не применялось. 
Вместо «вон идет армянин», говорили «вон идет соленый». Всем было понятно и никто не А почему? - никто объяснить не мог. Однажды я пытался определить это даже на вкус - засучил рукава наших рубашек и поочередно лизал оголенные места. Разницы не было, и почему армянин - «соленый», остается загадкой для меня и сейчас, как и другой «армянский» вопрос. Почему все армянские фамилии оканчивающиеся на «янц» (Степанянц, Саркисянц и т.п.) позже вдруг, одновременно во всем Союзе потеряли букву "ц" и стали Степанян, Саркисян и т.п.). Когда и почему, не знаю до сих пор. А еще, через Ашота, я узнал, что все армянское - лучшее в мире (он об этом твердил постоянно) . «Виноград самый сладкий», «персик - самый нежный», «воздух - горный, самый чистый полезный для здоровья». Вот только вода – «второе место в мире, но это неправильно – когда проверяли – пробка был грязный». Позже, много раз и в разное время встречаясь с армянами, я всегда вспоминал Ашота и убеждался, что все они склонны к самовосхвалению и хвастовству. 
Больше из класса я никого не помню. Есть одно сомнение. Мне кажется, была у нас туркменочка. Маленькая с каким-то дефектом позвоночника и ее опекала завуч школы, она же – учительница туркменского языка и туркменка по национальности. А может, я ошибаюсь, и это была армяночка и завуч опекала ее из сострадания. А сам по себе случай туркменки - завуча в русской школе, уникальный. Тогда было время паранджи и почти полного отсутствия женской национальной интеллигенции.
После фотографирования мы со Славой побежали к нему. Он с родителями жил в маленьком домике с плоской саманной крышей и маленьким, полностью лишенным растительности отдельным двориком. Как будто специально созданным для игры в футбол «один на один». Надо продолжать? Мы гоняли в футбол, купались в фанерной душевой с черной бочкой, и больше нечего не хотели. Лишь бы нас не трогали.
Начался футбол в конце прошлого года, когда отец купил Славе настоящий футбольный мяч. Вскоре он, правда, спохватился и принес еще шахматы, с условием затраты одинакового времени на то и на другое. Как ни странно, но и это подошло нам. Одинаково начинающие шахматисты, мы играли с азартом и вскоре уже разыгрывали «Детский мат». Я не скажу, что время делилось пополам. 
И если отец его приходил с работы и, как обычно, заставал нас на футболе, он забирал мяч и отдавал его только на следующий день. Все шло хорошо, прошли любимые первомайские праздники. (В Ашхабаде была традиция - детям в качестве праздничных подарков выдавали на мороженое деньги, и те сами решали – больше молочного или меньше сливочного).
Но потом нас огорчили - Славу определили на июнь в Фирюзу, в пионерский лагерь. Дома я тоже начал проситься туда же. Нам повезло – лагерю нужна была кастелянша, и маму приняли на все лето с возможностью взять с собой и Гену. А я, как пионер, попал на первый заезд. Казалось, все устроилось, но впереди нас ждало настоящее 
Слава говорил мне, что его мама, все время «пилит» отца за то, что он завез ее в «эту даль» и нечего не делает чтобы возвратиться на Украину. И вот мечта этой женщины, родом из украинской глубинки, осуществилась -пришел приказ о переводе в Киев. Для нас со Славой это было трагедией. Через неделю они уже уехали , а я нехотя вместе с мамой и Геной поехал в Фирюзу. 
Фирюза – бывший горный кишлак в ущелье хребта Копет-дага, в 40км от Ашхабада с горной речкой и обильной растительностью. Интересно, что когда в конце 19 века уточнялись границы, Фирюза оказалась на территории Ирана. Только позже Иран удовлетворил просьбу России и передал ей эти До революции этот райский уголок был благоустроен и пользовался большой популярностью у горожан. К нему была даже проложена узкоколейная железная дорога, которая работала с апреля по ноябрь. Были в Фирюзе и свои достопримечательности.
Одна из них- огромный уникальный дуб (если не ошибаюсь – «семь братьев»). В советское время прибавилась еще одна – глубокий старик по имени Дурды Клыч, который жил рядом с этим дубом, а прославился тем, что вместе с сороками своими детьми и внуками дал отпор басмачам.
Всех пионеров лагерей водили к этому дубу и показывали убеленного, улыбающегося старичка. А еще появилась новая достопримечательность – висячий, единственный в Европе, плавательный бассейн, построенный на территории нашего Почему его называли «висячим», я не знаю, но ванна его размером 25 на 10 меторв, опираясь о землю, возвышалась над ней. Нам, пионерам, особой радости бассейн не приносил – то закрыт по техническим причинам, то долгое ожидание очереди при коротком времени купания.
В лагере, 22-го июня мы раньше, чем было официально объявлено, узнали о начале войны. Утром от погранзаставы, которая находилась выше Фирюзы, вниз, мимо нас, к месту жительства командиров, галопом проскакало несколько пограничников. А затем, уже с командирами, галопом - наверх. Сведущие пионеры определили – объявлена тревога и командиров собирают на заставе.  А позже то ли сверху, то ли снизу по эстафете дошло да лагеря и само слово - Ха! Недавно были и озеро Хасан, и Ханкин-Гол. Да и фильм «Если завтра война», 
где наши танки громили врага на его территории. Нам, пионерам, было даже интересно. 
А настоящий смысл этого слова стал доходить постепенно. Сначала по тревожным сообщениям радио, потом, по словам пожилых людей, о том что война с немцами - плохо Затем мы проводили призванного в армию нашего старшего пионервожатого Ростика. Кумир мальчишек, он мог выполнить любые упражнения на гимнастических 
снарядах и прыгал в бассейн со стойки на руках с самой верхней вышки. 
Дома меня ждало письмо от Славы. Он рассказывал, как бомбили Киев, и он собрал целую коллекцию осколков. Про отца Слава ничего не писал. Следующее письмо от Славы пришло из Чарджоу, города на самом востоке Туркмении, куда его с матерью эвакуировали. «Немного недоэвакуировали до Ашхабада», писал он. Про отца он опять ничего не писал. 
И это было его последние письмо. 
Когда я вернулся из лагеря, то обратил внимание, на то, что дом Тани Сокут длительное время пустует. Было странно. И вот однажды я встретил ее на улице в захудалом, окраинном районе города. Я сразу почувствовал неладное. Строго, даже с вызовом глядя мне в глаза, она рассказала, что отца ее, немца, сослали, а их выселили из квартиры. Что они живут здесь и собираются уезжать к бабушке. Я был оглушен, растерялся и не знал, что сказать. Но Таня без слов почувствовала мое искреннее сочувствие и смягчилась. Когда мы подошли к ее дому, на глазах у нее уже были слезы. Дельнейшая ее судьба, как и судьба, Славы, мне неизвестны.
41-й год прошел по инерции. Уровень жизни падал, но благодаря введению карточной системе, не очень резко. 
В 41-м закончилось мое счастливое довоенное детство и началась непроглядная военная юность.
Плохим стал 42-й. Отца перевели на Северный Кавказ, затем похоронили деда. Остались втроем. С питанием стало плохо. Чтобы как-то поправить положение, мама пошла работать на рабочую хлебную карточку – 600 г хлеба. При железнодорожном депо были организованы мастерские по ремонту электродвигателей и генераторов. Мотали новые обмотки. А я стал бизнесменом, как теперь сказали бы. А проще - спекулянтом.
В госпиталях раненые изготовляли папиросы. Мы покупали их по 1 руб. штука, а продавали по 2 руб. в ДКА (Дом Красной Армии). ДКА (раньше - Офицерское собрание) находился на нашей улице Карла Маркса (раньше - Офицерская) и являлся вотчиной нашей уличной компании. Почему это право досталось мне? Повезло. Когда «бизнес» только начинался, его обязан был пресекать участковый милиционер. Понимая, что никакого криминала здесь нет, делал он это очень нехотя, периодически, но торговцы прятались, завидя его. В тот раз спрятаться я не успел. Он знал моего отца, что-то спросил про него и никаких карательных мер не принял.
Двух торговцев на ДКА было много, поэтому постепенно я стал монополистом, периодически передавая это право кому-нибудь из своей компании. Доходно ли это было? 
Иногда, когда рядом проводились какие-нибудь военные курсы или сборы. И покупателей прибавлялось. А так - уличная компания - все курящие, да еще была куча других, имеющих право «брать взаймы».
Но что-то доходило и до семейного бюджета. Постепенно из пай-мальчика я становился полноправным членом уличной компании. Этому способствовало и то, что после отъезда Славы, через некоторое время , уехал учиться в Суворовское училище и другой мой друг – Юра Ионов.
Школу я забросил, и если 5-й класс кое-как посещал и закончил, то 6-й прогулял 
Каюсь, был уже случай, когда я стоял на шухере (наблюдал и обеспечивал безопасность при краже). Я понимал что «качусь» и старался чаще бывать на работе у мамы, где общался с детьми ее сослуживцев, немного старше меня. Но скоро стало ясно, что и эта дружба с ребятами завокзальной «хитровки» до добра не доведет.
В сентябре 44-го я снова пошел в 6-й класс. Мои бывшие одноклассники были уже в 7-м, поэтому я пошел уже в другую школу, №13. Помню что я соскучился по школьным урокам и учился с удовольствием, но недолго. В октябре приехал отец и забрал нас на свое место службы, в Кисловодск. Мы опять были все вместе, теперь уже и с Геной , ехали по знакомому маршруту через Каспий и было бы все хорошо, если бы не одно «но»- отец долго пролежал в госпитале с легочными заболеваниями и это было видно по нему. Каспий был тот же. Гена, как я когда-то, бегал от одного борта к другому, рассматривая аквариум под Вот только пароход был замызганный, непонятного цвета, а не белый и 
Какие ещё остались воспоминания о военном Ашхабаде?
Из радостных – водяная мельница с большим и глубоким бассейном, на которой мы пропадали с утра до вечера. Она находилась на окраине города, недалеко от улицы Это улица шла от железнодорожного вокзала на юг и переходила в загородную трассу через горы в Иран. Большой торговый путь в наше время захирел, и лишь периодически оживал на время. 
Первый раз – когда в начале войны иранским курдам разрешили кочевать по нашей территории. У них можно было выменять одежду на продукты питания. Горожане собирались в группы и шли искать кочевников в отрогах Копет-дага.
В одной из таких групп побывала и моя мама. Вымученная, но довольная, она притащила муку, сыр и изюм (мелкий, без косточек, какой мы в то время ещё не видели).
Оказалось, что самым ходовым товаром было нижнее бельё и, особенно, кальсоны 
Ходить ей больше не пришлось, так как нести было нечего.
Второй раз путь оживился, когда пошла американская помощь. Через Иран по этой дороге поставляли продукты питания – муку, яичный порошок и др. Может быть, и свиную тушенку, но я её почему-то не помню. Везли на новых "студебеккерах", которые тоже значились в поставках.
С питанием стало лучше. Во-первых, официально, по карточкам стали "отоваривать" такие талоны, как "мясо", "масло" яичным порошком. Во-вторых, появилось много новых товаров на рынке и, вообще, цены на всё упали. Это и понятно – возили и распределяли свои, хоть и в военной форме. Первое время существовал и явно криминальный способ: в последний студебеккер движущейся колонны, где она по каким-то причинам замедляла ход, впрыгивал умелец и бесшумно выбрасывал добычу на шоссе, где её уже ждали подельники.
Этот криминальный способ скоро был пресечён установкой вооружённой охраны в кузове последней машины.
А наша мельница была известной и тем, что вода после неё попадала в бетонированный арык с ровным, скользким дном, и можно было, сидя, скользить по нему вместе с потоком воды.
Начальный, "судоходный" участок этого арыка, как и весь прилегающий район ул.Октябрьской, так и назывался – "Жопкаталка". И не только среди детей. "Учительница спросила Вову – где ты живёшь. Он ответил – на "Жопкаталке". Она так и написала в журнале." – такой анекдот ходил тогда.
Старожилы рассказывали, что раньше, когда воду до мельницы ещё не разбирали на полив, и уровень её в арыке был намного выше, можно было сидя доехать чуть ли не до Вдоль арыка ходил "уважаемый" туркмен с кетменём (лопатой) и распределял воду по потребителям, поднимая и опуская соответствующие заслонки.
 
Мельница находилась среди нескольких жилых туркменских дворов, за 
 
высокими глиняными заборами. Здесь же было и несколько огородных участков, тоже 
 
за заборами. Воровство у туркмен, как и у всех восточных народов, считалось большим 
 
преступлением, сурово наказывалось и потому случалось очень редко. Но всегда был 
 
соблазн. Туркмены вели натуральное хозяйство, продавали много, и мало тратили, а 
 
деньги "складывали в сундуки" в домах, где ни двери, ни окна не закрывались.
 
Были случаи воровства, не частые, а ещё реже - слухи, что кого-то зарезали. 
 
Расправлялись сами, не обращаясь в милицию.
 
Поэтому и мы, пацаны, смотрели на эти огороды издали.
 
А туркменские помидоры – один запах, даже через заборы, сводил с ума. И вот мы 
 
вместе с Ашотом, однажды, перепрыгнули такой забор. Туркмен с кетменём выскочил 
 
из кустов и побежал почему-то за мной, а не за Ашотом, который был к нему ближе. И 
 
когда я каким-то чудом взлетел на забор и уже перевали его – раздался удар по забору. 
 
Туркменский кетмень совершенно не похож на нашу лопату – тяжёлый, с круглым 
 
лезвием, острым как бритва – только таким можно обрабатывать твёрдую сухую почву. 
 
Но я не верю, что он хотел нас покалечить, скорее стремился попугать. Потому и побежал 
 
не за Ашотом, которого было легче догнать. 
 
Туркмены – добрый, душевный народ, и в этом я убедился не раз. Был и такой 
 
случай. Караваны из дальних аулов на рынок шли по Октябрьской, потом, по нашей, 
 
улице Карла Маркса. Иногдп небольшие – 2 верблюда, 3 арбы и охрана – старик с кнутом 
 
и 2 – 3 женщины в парандже.
 
Этот способ назывался "на хапок" – подбегали к арбам со всех сторон и хватали, 
 
что подвернётся. На этот раз было как обычно. Старик лупил нас кнутом, а женщины 
 
кричали: "Ай эдже", "ай Милиска" (ой мама, ой милиция). Я схватил тяжёлый арбуз, 
 
и, чтобы поднять его, выдвинул вперёд правую ногу под колесо. Потекла кровь (шрам 
 
виден до сих пор). Старик бросил кнут, поднял меня на руки (где взялись у старика силы?
 
), отнёс в тень и как-то перевязал ногу, приговаривая "Вай-вай-вай!". Про караван и его 
 
охрану он забыл совершенно.
 
В Ашхабаде было ещё одно место, где можно было искупаться. Городская 
 
купальня или просто "Стометровка"! (100х40 м, с десятиметровой вышкой для прыжков). 
 
На дальнем конце города. Не наше место, и мы туда никогда не ходили. 
 
Почему "дёрнуло нас" и мы там оказались в тот раз, почему я был в тёмных сатиновых шароварах, которые мама пошила мне, а не, как обычно, босиком и в трусах? Нас было трое, мы купались на "глубине", а брюки мои лежали на берегу и я периодически поглядывал на них. Вдруг их не стало, но я вскоре увидел, как у противоположного, мелкого берега их выкручивают двое малышей персидской национальности. Брюки я у них отобрал, но знал, что этим события не закончатся. Так и случилось. В мою сторону, отрезая путь к выходу из купальни в сопровождении малышей шли двое, постарше меня. Я сунул брюки товарищам, попросил их пробираться к выходу и уходить, не 
дожидаясь меня.
Дело в том, что в Ашхабаде был целый криминальный персидский район. И если в других районах города существовала своя криминальная верхушка, то все они были подмяты персами.
Круговая порука, поножовщина и жестокость – даже милиция обходила его То, что попадало в их руки, они уже не выпускали.
Я понял, что всё зависит от меня, и если дрогну- будет плохо. Наступило удивительное спокойствие и уверенность, что в воде я им не уступлю. Когда они подходили ко мне, я, делая вид, что ничего не подозреваю, прыгнул в воду там, где была большая глубина – ближе к вышке - и сделал вид, что почти не умею плавать. Один из них наблюдал, другой принялся меня топить. Я был готов к этомую И был в своей стихии. 
Сначала судорожными движениями я сделал вид, что захлёбываюсь, а когда он поверил этому и, на исходе запаса воздуха в своих лёгких, толкнул меня вниз, чтобы вынырнуть и, наконец, вдохнуть, я его придержал. Этого было достаточно, чтобы он хлебнул и уже сам судорожно задёргался, пытаясь освободиться от меня. Он оказался слабаком, и я мог сделать с ним что угодно. Но это не входило в мои планы.
Мне ещё надо было пронырнуть до мелкой стороны купальни. И уже там, вынырнув, я увидел большую панику на противоположной, глубокой, стороне бассейна. Им всем было не до меня. Я спокойно покинул купальню. И, конечно, больше не был там Благополучному исходу в купальне я обязан только себе, умению, расчёту и 
хладнокровию. А были и другие ситуации, в которые я попадал по дурости и выпутывался только потому, что мне повезло.
В 18 км от Ашхабада первой железнодорожной станцией в направлении Красноводска был большой аул Безмеин. Не помню, что маме надо было купить, а это что-то было дешевле в Безмеине. А у нас на хозяйстве образовались две большие бутылки керосина, который в Безмеине можно было продать дороже. Я и поехал. На длинном 
составе из пустых наливных цистерн. На буферах, в самом конце состава. Никто меня не остановил и не сказал, что я идиот. До сих пор с ужасом вспоминаю, как прыгала цистерна – во все стороны, непредсказуемо, и сил у меня держаться больше не было. Бутылки были в авоське, намотанной у меня на руке, и чтобы их выбросить, надо было 
какое-то время не держаться этой рукой. Я был обречён. И тут мне повезло – поезд стал тормозить, почти остановился, и так тащился уже до самой станции. Что было дальше, 
 
продал ли я керосин и как возвращался – не помню.
 
А в Безмеине я побывал ещё раз. На работе мамы, при мастерских, была рабочая 
 
столовая. Мы с парнем, моим ровесником, мать которого тоже там работала, иногда, 
 
по просьбе заведующего, что-то делали для столовой. На этот раз надо было поехать в 
 
Безмсин на подсобное хозяйство и привести овощи.
 
Двухколёсную арбу тащил маленький ишачок Яша. Подсобное хозяйство – 
 
небольшой огород, охраняемый пожилым сторожем. Он нас накормил борщом и 
 
помог нагрузиться. К сожалению, ни у него, ни у нас опыта не было, и мы из жадности 
 
перегрузили арбу. Сначала, по хорошей дороге, мы этого не заметили, а дальше, по 
 
плохой, пришлось подталкивать. Измучились сами, измучили ишака. В город вошли 
 
поздно, но по хорошей городской дороге Яша справлялся и сам, а мы держась сзади за 
 
арбу, спали на ходу.
 
Детвора всех национальностей быстро перенимала местные особенности 
 
быта и времяпровождения. Дома мы только спали, остальное время – улица с ее 
 
многочисленными интересами и играми. Различные виды чехорды и игр в альчики, 
 
волчки и конечно же - ЛЯНГА. Как искусные футболисты сейчас могут ногами 
 
жонглировать мячом, так и мы тогда - лянгой – кусочком шкуры животного со свинцовой 
 
15
 
лепешечкой для веса. Игры забрасывались лишь на время, когда начинался сезон 
 
тутовника (шелковицы). Его было полно, и на улице и во дворах. В нашем дворе, 
 
например, у каждого было свое дерево с белым тутовником и одна ветка – на большом 
 
старом дереве с черными, крупными удивительно вкусными ягодами, сортом «Хартум». 
 
Все мы были натренерованными верхолазами и много времени проводили на деревьях. В 
 
футбол мы не играли, настоящих мячей не было, а гонять тряпочный было неинтересно.
 
У нашей «уличной» жизни была и обратная сторона медали - мы не читали 
 
художественную литературу, вообще ничего не читали, кроме учебников, когда ходили 
 
в школу, даже газет и журналов. Информация из внешнего мира доходила до нас через 
 
черную тарелку репродуктора. Через нее же – какая-то музыка, литературные чтения, 
 
театральные постановки. Мы так и остались бы невежественными дебилами, если бы 
 
не кино. Именно оно стало единственным средством нашего приобщения к мировому 
 
искусству. Дом Красной Армии, его летний кинотеатр, плоская крыша кинобудки, с 
 
которой мы многократно, бесплатно просмотрели все, что демонстрировалось в то 
 
время. Именно эта крыша стала главным местом нашего культурного просвещения. А 
 
литературу, которую не прочел своевременно, пришлось дочитывать в более старшем 
 
возрасте по ночам.
 
По ночам на своем балконе, выходящем на улицу, я иногда слышал истошные 
 
крики со стороны Военной комендатуры. Туда силой доставляли из аулов уклоняющихся 
 
от военной повинности. Пустое занятие. Из неграмотных, не знающих русского языка, 
 
забитых, не понимающих, что от них хотят, сделать доблестных воинов было, по моему, 
 
невозможно. Только их намучить, а еще больше – себя. Попадали ли они после всего на 
 
фронт и каков был результат, я не знаю. А в конвойных, охранных войсках в Ашхабаде я 
 
На нашей улице, напротив ДКА, размещалось здание ЦККПТ, охраняемое, 
 
естественно. Кто-то решил эту охрану усилить, закрыв проезд на улице, прилегающей 
 
к территории ЦК. Так появился пост на Т-образном перекрестке улиц К.Маркса и 
 
Каракумской. Транспорт, идущий из ЦК в центр мог двигаться прямо, или повернуть 
 
направо, на Каракумскую. 
 
Хлебный ларек нашего района помещался в начале улицы Каракумской слева. 
 
Одноэтажное строение с большим окном на улицу, у которого всегда было много 
 
народу. Хлеб был не фасованный, весы – с разновесами. При карточной системе 
 
очереди удлинились, т.к. продавцу надо было возиться и с хлебными карточками. Но 
 
неторопливые ашхабадские горожане от этого не страдали - это был центр общения с 
 
последними официальными и неофициальными известиями. Хлеб в нашем доме была моя 
 
обязанность, а награда - довесок в виде горбушки.
 
Но в этот момент меня в очереди не было. А события развивались так:
 
Часовой – туркмен в военной форме с русской трехлинейной винтовкой образца 
 
91 дробь 30г. Стоит на перекрестке и наблюдает как черная машина марки М-1 выезжает 
 
из ЦК и движется в его направлении. Часовой делает знак остановиться и предъявить 
 
пропуск. Высокий начальник, сидящий в машине позади шофера, очевидно, пренебрегает 
 
жестом часового и машина поворачивает направо, на улицу Каракумскую, ускоряя 
 
движение. А дальше произошло невероятное: часовой не целясь, на вскидку пускает 
 
пулю вдогонку машине, и та, потеряв управление сворачивает направо и напртив хлебной 
 
толпы врезается в глухой забор ДКА.
 
Высокий начальник был убит наповал, а водитель получил тяжелое ранение. 
 
Выжил или нет, никто так и не узнал. Начальником оказался Хивали Бабаев, 
 
Председатель ЦИК Туркменистана. Меня в тот раз возле хлебного ларька не было, но в 
 
последствии, каждый раз, когда я стоял в очереди, всегда кто-то находился в ней и из той 
 
знаменитой очереди, и добавлял какие-то свои новые подробности. А улицу Каракумскую 
 
переименовали в улицу Хивали Бабаева. 
 
16
 
Дети в Ашхабаде семь месяцев в году ходили в одних трусах и лазили где попало, 
 
но случаев укуса ядовитой змеи, паука или скорпиона, по крайней мере, в нашем районе, я 
 
не слышал. Слухи ходили о смертельных укусах каракурта (чёрная смерть), но не у нас, а 
 
в горах, где несли дозоры пограничники.
 
У детей была своя неминуемая беда – укус пендиночного комара, на месте 
 
которого образовывалась и длительно, несколько месяцев, не сходила болячка. Бороться 
 
с этой напастью тогда не могли, а иммунитет вырабатывался только у переболевшего. 
 
Надежда оставалась только одна – чтобы пипдипка была сухая, а не мокрая. Сухая – 
 
небольших размеров, с коричневой коркой, не кровоточащая и почти безболезненная. 
 
Мокрая – с пятак, гнойная, с постоянными выделениями. Кому как повезёт.
 
У меня года в четыре были две сухие на шее. У Гены – в 41-м – две мокрые на 
 
щеке. Они так и ходили – парами, на лице или шее.
 
После них оставались заметные шрамы, но к ним привыкли, и не относили к 
 
недостаткам внешнего вида.
 
У нашей красавицы Гали Кожакиной, например, таких шрамов было два – большой 
 
на лбу и поменьше – на носу.
 
Другим испытанием для горожан, как ни странно, был дождь. В самом сухом месте 
 
Союза. Какие-то хитрые климатические условия складывались так, что раз в 5-10 лет 
 
зимой, начинал накрапывать мелкий дождь. Без перерыва он мог продолжаться несколько 
 
недель. Половина жилья в городе было с плоскими , саманными крышами. Сначала – 
 
капли, затем струи с потолка, и я помню как мы передвигали под них вёдра и тазики. 
 
Намокшие крыши грозили обвалом. Так и случалось, иногда даже с жертвами. Была такая 
 
зима и в начале войны. Но нас она уже не коснулась, мы жили под хорошей крышей.
 
Построенный за короткое время до революции город имел не только этот 
 
недостаток. При строительстве не учитывалась сейсмическая опасность, а были явные 
 
предупреждения. Незначительные землетрясения происходили в 1895 и 93-м годах. Да и 
 
Копет-даг учёные относили к району молодых гор, и потому сейсмоопасным.
 
Землетрясение 29 г. напугало горожан. После

Відкрити



Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Зміст сторінки

RSS: мемуары
ОБОЗ.ua