журнал "Радуга"

проза, поезія, літературний погляд, рецензії, галерея

logo-rs4g2.jpg

Сергей Черепанов. Тайна - о – Пасхи (пасхианские хроники, сиречь тайнолюбы), ч. 1

”Втайне хранимое рассыпается – как жаль!”

«Ронго-ронго» в переводе П.Рубцова

Пролог

Заметим, автор еще ничего не рассказал, а слово это прозвучало уже трижды - в названии, в подзаголовке и в эпиграфе. Прозвучало по-разному, но все-таки это нехорошо. Читателю может надоесть. К тому же: и сто раз повторив «халва» - сладко не станет. Скорее, наоборот. Впрочем, удвоенное а-а в обоих словах действительно усиливает восхищение, особенно, если произносить по слогам, с выражением, помогая каким-нибудь кавказским или азиатским жестом. Хал-ва!

Поиск синонимов и близких по смыслу слов-заменителей - дело не простое. Например, утроенное а в слове загадка граничит с чрезмерностью. Малые дети и пираты любят такие слова (каравай, барабан, ананас, Карабас, карамба!), но суть при этом, увы, облегчается, упрощается, что-то теряется, пока не могу сказать, что именно.

Секрет - тоже  не лучшее слово. (Секретные службы всегда чем-то попахивают, скользким, липким...)

Чудо...  Близко, конечно. Но как истерто, как захватано клерикальными ручками, куда тем спецслужбам.  С ним нужно быть... мало сказать -  осторожным. Иначе уведет в сторону,  испортит впечатление от правды повышенным  «градусом» восторженного изложения.

Икс, как символ неизвестного, или же - (...) или - «...», причем можно без скобок и кавычек; рамочный вариант хорошо передает фундаментальную троичность (троеточие), но не содержит и грана особенного, и тени намека. Удвоенное, и даже утроенное а  - уже что-то. А точечки - это даже не слово. Нет, это  не путь.

Рапа-Нуи - так называют остров аборигены - предполагая, видимо, что  экзотическое имя  с вопросом (Ну и?) придаст дополнительную притягательную окраску... Ну и, уважаемый читатель, уловили? 

Пасха, понятно, говорит нам больше, чем Рапа-Нуи. Но иудей и католик подумают о разном, а она-то  - одна...

Странник мужского пола пойдет за ней - как за  Ней.  Изумительное слово - Незнакомка... Сводящее воедино женское и загадочное, и потому удваивающее кураж и авантюры, неразделенное чувство тоски, ревность и рыцарскую преданность...  Заметим, однако, что, отправляясь в поход,  настоящий путешист, не задумываясь, сменяет Ее на тютюн та люльку и уж точно не возьмет с собой на корабль.  И не надо обижаться, кричать «изменщик!», швыряться в спину уходящего ценными предметами. Предполагаю, что именно в устах оскорбленной женщины, слово странник прозвучало  как странный, читай - «слегка того» или просто - дефективный. А дорога, по которой он идет - проклятой. К примеру, у Эдуарда Багрицкого: Кто увидел дым голубоватый, Подымающийся над водой, Тот пойдёт дорогою проклятой, То есть Звонкою дорогою морской, где женщинами и не пахнет...

И все же чаще бывает иначе. Помните Степана Сундукова, физика из кинофильма «Три плюс два»? Типичный странник-хроник, увлеченный всем, кроме женщин. Но и он, дочитав детектив до конца, восклицает: «Представляешь, Джексон оказался женщиной!». Вот уж действительно, деваться от Нее  некуда. А раз так, то по законам любого, в том числе и детективного жанра, и мы могли бы дать ей какое-то красивое женское имя, или фамилию. Джексон, например. Тем самым, подчеркивая женолюбивое восприятие тайны.

- Четвертый раз обмолвился автор, - хихикнет въедливый читатель, сам того не заметив, что прошел тест на  минимально необходимое читательское терпение.

Итак, Пролог за плечами. Впереди - новые испытания. И среди них - текст-лабиринт - микс из путевых заметок, научно-популярного эссе, мистического триллера, фоторепортажа, поэтических зарисовок и иронического рассказа.

Иначе...?  О ней? Не знаю... 

1 Остров Пасхи...

 С чего же все началось? С  карты, обнаруженной в музее Куско? Или запотевшего иллюминатора? Когда летел домой с Юкатана, на стекле мелкими капельками проявился крылатый контур, как оказалось потом - силуэт острова...  А может - с узора на вязаных перуанских носочках? (см. эпилог)

Сейчас я уже понимаю, как важны были эти знаки, эти подсказки шепотом. И все же они возникали вдруг, будто бы случайно, и, казалось, могли стать только поводом - никак не причиной. 

Но были еще его книги. (портрет Хейердала - лучше - с альпенштоком или веселый молодой) Они приходили не часто, может быть раз в пятилетку, и я каждый раз погружался в очередную, точно в похожий, знакомый, повторяющийся сон и жил в нем около месяца и даже более.

Он приходил, и с каждой прочитанной страницей говорил все настойчивей: - Они ведь тоже приплыли сюда с востока. Такие же были неугомонные. А может, им пришлось уйти? Война, или какая другая причина? Мачу-Пикчу, оставленный город!.. - приходил и принимался убеждать, уговаривать, в последние годы - все уверенней: - Ты же был и в Перу, и в Мексике, знаком с индейской культурой. Ты  можешь сравнить, почувствовать. И мне помочь, доказать…- звал, нашептывал.  И туф - теплый, шершавый туф далеких статуй - просился в  руки; мне казалось, вот я приеду, пойду, побреду - и непременно что-то откроется новое,  сверх того, что открыли ему. Ему показали индейский след, а меня манят четырехпалыми.   Не случайно же манят?

Конечно, и мне хотелось узнать, кто и когда прибыл на остров, почему  возводили статуи, что с ними было потом, и что написано на табличках «ронго-ронго», и что прячут потомки длинноухих в родовых пещерах...

Хейердал

убеждал

наповал.

Потому я и вещи собрал.

                                      Тур манил,

        Тур манил,

Тур манил.

Потому и билет я купил.

Добежал, долетел.

                                                                          

И взобрался - расправил - взлетел.

 

И поплыл...

И, как голубь,

                        об этом

                                     запел.

Некоторые  думают, что секрет этого стихотворения прост и очевиден: голуби, якобы, не поют. А, стало быть, все эти россказни - и Тура, и мои - не дороже голубиной песни.

Что ж, голуби действительно не поют. Но почему слова любви принято называть воркованьем? Не эта ли невнятица, клокочущая в груди у самого сердца - и есть то наречие, сбивчиво-взволнованное, скрывающее прямой смысл ради глубинного, та песня любви, предшествующая воспарению и полету?

Я понял, что не прямым путем надо идти, а кругами, семеня вокруг нее бесконечными восьмерками. Принимая ее, как есть, прощая недосказанность и скрытность. И  поведать о ней следует - воркуя, то есть  так, чтобы ни в коем случае не спугнуть, а лишь обозначить. Намекнуть, но не раскрыть. Не в этом ли и состоит искусство? Не в этом ли, голуби мои, - призвание тайнолюба?

2 В мае 2004 года я отправился на край света. 

Мне казалось: самая удаленная точка на Земле должна хранить самое, что ни на есть удивительное, сокровенное.

Я не думал о том, что для каждого места на Земле есть свой антипод. Земля, как ни крути – шар. Я почему-то был уверен: именно мне отведена роль (нет, не то, не то!)…  именно меня… (ах, все не так, не так!) Странно и непонятно откуда, но я верил - пойду по наитию - и она не подведет. Поглядит, улыбнется хитренько и маленькую, малюсенькую щелочку приоткроет. А там?!…

Честно говоря, я не знаю, что это было. Где - правда, а что приснилось. Имею ли право рассказать об этом. Идут года, я пишу все новые и новые варианты. Когда это кончится?..                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      

3 Аэропорт в Мадриде

По дороге на остров две пересадки. Первая в Мадриде. Часов пятнадцать пришлось коротать, засыпая над книгой, просыпаясь.

-  Туда?

- А-а?

На меня глядел коротышка: седой, большеголовый. Уши в стороны, глаза навыкат и моргает точно сыч. Из  переполненного ворота ковбойки густо, как мыльная пена, курчавится грудь. Джинсики потертые, армейский ремень, бывалые кеды – (я таки заснул).

- Туда? - указывая на  книгу, ухал чебурашка, - в молодости, видать, невыездной, а сейчас – ринувшийся, - Туда?

- Да… А вы – оттуда?

- Оттуда, оттуда…- щеки его горели, -  Оттуда… Но вам слушать меня не советую. И вообще никого слушать не советую! Только сам! Лично, персонально, своими руками-ногами-глазами-ушами-ноздрями. Чем еще? А? И не торчать в Сантьяго, делать там нечего. Нам - нечего. И нечего улыбаться! В Ло Вальдес! Поезжай в горы. Жди рейса там. Заодно и проверьте, кто этот Клаус, доктор Клаус… Старик, конечно, врет…Что он знает о виракочах?! Но, нет, не слушайте, не слушайте меня. Найдите его! Впрочем, он сам вас найдет, - жалкий, маленький такой, вроде меня.  Шут гороховый. Псих. Ну, псих же! – он пошел прочь, тут же вернулся, сунул бумажку с телефоном – Эдуард, Эдик -  и искательно так, - Сообщите? А? Хорошо? – И пропал.

Лайнеры двигались по полю, взлетали и садились. Мелькали флаги и названия авиакомпаний. Суетилась аэродромные службы. И пассажиры куда-то шли, торопились... Мне вдруг показалось, что он размножился и то там, то здесь светится из толпы, улыбается мне  - безумный, озабоченный  и счастливый. Эдик клонировал. Он машет, делает в воздухе пальчиком - «пиши» и «звони» - всходит по трапу, оглядывается, приникает изнутри к иллюминатору...

Неужели все это ради него - моего читателя?

 

4  Что такое путешизм

Приделать к лыжам паруса

И взмыть под небеса!

Вот это - жизнь! Вот это – да!

Вот это чудеса!

 

Сенкевич сказывал: - Мой свет!

Я видел во сто крат...

Я на плоту встречал рассвет

И под землёй – закат...

На дельтаплане меж холмов,

В акульей глубине...

Что Таратута? Что Крылов?

Нет конкурента мне!

 

Но телевизор выключал

Не маменькин сынок.

И детский велик свой качал он,

Глядя на восток...

Рюкзак набит.

Блокнот, фонарь,

Сухая колбаса.

От солнца шапочка, словарь...

Осталось полчаса...

 

Приходит мама в три часа...

Осталось полчаса...

Приделать к лыжам паруса

И взмыть под небеса!

 

Эти строки написаны давно. А пришли на память по пути на остров. Почему? В общем-то, понятно. По сути, мало что изменилось.  Перед вами  -  путешист, отягощенный застарелой, приобретенной еще в раннем детстве хронической и неизлечимой туризмо-хейердалью. В аэропортах она обостряется, заставляя сторониться и одновременно тянуться к таким же, как я, странникам-хроникам, склонным валить на собеседника гигабайты восторгов и околонаучной ерунды, привязчивым и нудным, беспокойным и все же, - странным, то есть необычным, интересным, удивительным, с надеждой, что и я такой же.

Я слонялся по аэропорту. Тайнолюбие, приправленное тоской, горчило, вольный ветер доносил сладковатый привкус сожженного в турбинах керосина. Предчувствие того, о чем ничего не сказал этот чебурахнутый Эдик, гоняло меня от бутика к бутику, и не хотелось ничего: ни размышлений, ни стихов, ни заметок.

  

5 Мадрид - Сантьяго-де-Чили (перелет)

”Любопытство и тайнолюбие – суть противуположности: первое -  пытает,  убивает тайну, второе – лелеет, хранит. ”

Из старинной книги без обложки

От Мадрида до Сантьяго тринадцать часов лету. В полете время тянется дольше, это и хорошо, я достал книжку, блокнот, ручку…

- ”Аку-аку”?...1)

Рядом в кресло уселся широкий, вальяжный. Чем-то похожий на писателя-графа Алексея Толстого. Поначалу он пробовал уснуть. Ёрзал, подкладывал подушку, возился с пледом, листал журналы, заговаривал с соседями. Я хотел тишины и неба за бортом. Он – слушателя.  А как увидел книжку и блокнот - расплылся, облизнулся. (На странника, однако, не похож. Хотя, есть, наверное, и такие...) И я понял:  деваться некуда. Все-таки мы оба, как в «Аэлите», летим  туда. Получается, однопасчане. 

- ”Аку-аку”? Пишете, значит... Понятно… Фокус в том – слушайте сюда! - в том, что вы хотите найти  объяснение. Раскрыть! Грешным делом и я, под влиянием вашего Тура и нашего Юры (- Сенкевича? – Кнорозова!), и я влез в полемику, окунулся в мифы, археологию. Брал широко: и связанное, и не связанное. Фестский диск, рисунки Наска... Я проработал всё.  Пирамиды майа, мегалиты Мальты...

Он бубнил: пирамидымайа, мегалитымальты...   и мне, засыпая… «старыйбарабанщик, старыйбарабанщик...» - приговаривает папа. А я прошу - про пиратов... И папа ложится рядом, и тоже прикрывает глаза, начинает...  - «Земля! Земля! - закричал впередсмотрящий...»

6 Остров Мечты (Сон №1 - дневной)

Я себя назначу капитаном.

Магеллан – фамилию приму.

Может быть, еще остались страны,

Страны – неизвестные кому?

  

Есть такой – он скрючился за партой.

Он отличник, он другим пример.

Но раскрасить контурные карты

Снова помешал ему Жюль Верн.

  

Это он, как кондор в поясницу,

Впился  и носил меня с собой…

  

А теперь она поставит "птицу",

Покачав седою головой.

 

 Скажет:

-                                 Черепанов, ты скатился!

Что же дальше?! Физик говорит...

  

Если ты учителем родился,

Должен знать, что дальше – Майн Рид.

 

Сколько же прошло? Мнебыло… двенадцать? ... ”На суше и на море”, альманах ”Искатель”, ”Вокруг света”, ”Клуб кинопутешествий”... И ”Остров сокровищ” с картой острова, да-да, с той самой картой сокровищ на форзаце, и ”Таинственный остров”... Собственно, все приключения и фантастика, все, что бы ни читал или смотрел,  все питало любопытство и удивление…

Помните?

-   Гонь…, гонь… Па-та-гонь…и…я! – пел Паганель по слогам , выпевал, глядя далеко в даль, туда… - Ландия…, ландия… Зе-ландия! Новая Зеландия! - И хотелось подпевать: «Ка-пи-тан! Ка-пи-тан! Улыбнии-тееее..сь!»

 Она рождалась из слова, темного, иноплеменного. Из малого смешного кусочка, из слога, из буковки – и расширялась до размеров паруса, прерий или пампасов, до огромного, бесконечного мира.

Так начиналось...  «А, ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер...» Паруса…  Мне уже восемь. После фильма,  ночью, когда все спали, меня унес кондор, так впился! Утром я  пошел умываться, и мама увидела царапины, следы от когтей (три – так, и – напротив - большой), и все пытала, прижигая зеленкой, - ”Где же тебя угораздило? Как?” А я супился, молчал... Молчал, как Мальчиш-Кибальчиш, еще не понимая, но чувствуя, - моя тайна может быть и поважнее.

Мне - шесть. Я один дома. Я боюсь. Бабушка приедет только через час. Мне страшно, как Робинзону. Я закрываю дверь из комнаты в прихожую, потом открываю настежь, чтобы вся она была видна. Там в углу темная кладовка.  Я снова закрываю дверь и сажусь у окна. На пустыре - никого. Ему было хуже...  Бабушка пришла!

Помню еще, мама читает ”Русалочку” – а я поражаюсь, какая глупая: идти к страшной ведьме,  пить отвратительное,  делать операцию по разрезанию себе - на две ноги – хвоста, чтобы ступать по острым осколкам стекла, а в конце – умереть в пену? Зачем. Ради чего? Я не понимаю...

И  все же – еще раньше?  В три? В два года?  В докнижную, дофильмовую, додиафильмовую эпоху моей жизни, когда все было внове – и хороший, не сухой, в меру влажный песочек для пасочек, и белая пыльца от бабочки-капустницы на пальцах, и мокреющие от пальцев, смятые крылья стрекозы: Борька отрывал с мясом, а я смотрел.

Или еще, еще?

Новая с окошечками коляска,

И солнышко,

И Бабушкино лицо - Ба-ба! -  третьи звуки...

И Мамино, Мамочкино Лицо - Ма-ма! - вторые звуки...

И первые звуки - Агу-Агу! - лепечет внучек, а я слышу -Аку-Аку! - 

Или еще раньше, когда всё было тайной и восхищением.

До рождения, в генах, в крови, в родовой памяти...

Сказки сказывают, а серьезные историки подтверждают, что в глубокой древности царский детей, а часто и самого царя  держали взаперти, не позволяя показываться на глаза народу, общаться с простолюдинами, есть обычную пищу, ходить по земле. Так поступали, потому что верили: они - боги, пришедшие с небес, посланники Солнца. А, значит, для сохранения их божественной силы, позволяющей управлять стихиями, беречь землю от засухи, лечить, отводить зло и изгонять духов, хранить традиции и воспитывать молодежь  - для этого необходимо заточение, лучше - в башне, еще лучше - в темнице.

... Бедные, бедные... Представляю, как вам хотелось вырваться, разбить оковы табу, сбежать и наполнить кровь пузырьками морского бриза,   впитать голубизну бесконечного неба-океана.

Первооткрыватели, миссионеры, благородные пираты...

Ваш путешизм -  недуг царственный.

Разнообразие ваших судеб иллюзорно - все вы прототипы капитана Грея из «Алых парусов» Александра Грина, или точнее - в роду у каждого из вас наверняка был царственный предок, страдавший - нет-нет, ни наследственной клаустрофобией или болезненной  тягой к перемене мест,  - и даже не страдавший, а сберегший и развивший в себе нечто возвышенное и здоровое, пусть немного аристократичное, скажем так,  голубокровную тайнофилию... 

 

Итак, что же такое путешизм? Наверное, это движение по жизни, когда впереди - невиданное чудо, а в сердце живет непрерывное восхищение, в глазах твоих с самого рождения, и даже - до него - восхищение. 

«Мы должны не терять этой способности - восхищаться - говорил о.Александр Мень, - способности свежо посмотреть на вещи, на своих близких, на окружающий мир - и стараться быть легкими на поворотах, легко жить. Уметь подняться над всем и быть вольными странниками. Мы же странники. Мы вообще здесь гости и пришельцы.» 

При-шельцы...

 

…А Хейердала я прочел только в 1970...


Відкрити Коментарів 1

Сергей Черепанов. Тайна - о – Пасхи (пасхианские хроники, сиречь тайнолюбы), ч. 2

7 Мадрид - Сантьяго (перелет, продолжение)

- Эдуард, - представился сосед.
- ...Тёзка. Конечно, - проронил я. 
- Отлично! Будем знакомы! 
(И я не стал объяснять, что зовут меня иначе.) 
- Да-а... - оживился сосед. - Не часто встретишь сейчас Эдуардов... А Хейердала я достал только в 1970...
(Сон - какой замечательный сон! – понятно, пропал.) 
 - Ничего, еще отоспитесь. ”Приключения одной теории”? Я добыл ее в ”Доме книги”, на Невском. Три часа в очереди. Продавщица хотела припрятать... Пачку. – Очередь увидела... От нас не скроешь. 
Да-а… Вы, Эд, будете смеяться, но я на веру не беру. Все – сам. Обмерил, обмацал, излазил, пересчитал. Возьмите этого врача-офтальмолога (Мулдашева?): гора Кайлас и остров Пасхи – антиподы. Это ж надо такое высмотреть! Я беру американский атлас, съемку из космоса и вижу – брехня; может, ошибка в тысячу километров и устраивает офтальмологов – меня никак. А вас? 
- Да, да! - киваю в ответ. - То есть нет!
- Тайна любит неясности.
- И неточности.
- И восточности.
- И отточия...
- Туман, мираж, белые ночи...
- Еще не зашло, а уже светает...
- А вам случалось в Китае?..
- Случалось!
- А вы на Тибете?..
- И я... 
- ”Тарелки”, йети...
- И я! 
- Ожидание чуда...
- И я!
- Атлантида, Бермуды…
- И-а! И-а!  
- А пермская зона морочила?
... (многоточие)
- Четырехпалость у Виракочи
Кто, думаешь, подсказал?
- Хейердал? 
- Не тот ли, кто сам – четырехпал!
- О, да! - киваю в ответ, - с малых лет.
- То есть - да? Или не... 

8 Сантьяго 
В Сантьяго висел смог. Рыжий, едкий. Прохожие, прикрывая шарфиками и рот и нос, обгоняли меня, спешили выскочить из него - грязного желтого тумана – кто в дом, кто в авто – и вдруг, как по команде – стали, замерли. Из ворот частной клиники сестра милосердия вывела старика, поддерживая под руку. Передвигался он еле-еле. Немощный старик, измученный жизнью. Призрак в тумане. Вокруг - охрана, то являясь, то исчезая.
Его узнали: 
- Аугусто… 
- Диктатор…
Машина отъехала. 
Была ли случайной эта встреча? Призрачно все в этом мире…
 
 9 Ло Вальдес 
”Истина - похожа на высокую гору, куда надо восходить тяжело дыша, порой оглядываясь на пройденный путь. ”
  о.Александр 
Нашему брату бывает на пользу все. Скажем, нестыковка в рейсах Мадрид-Сантьяго и Сантьяго-о.Пасхи. Три дня и три ночи… А почему, собственно, не в Ло Вальдес?..
- Вот здесь, - водитель (и по совместительству – гид) притормозил, - здесь они устроили засаду. Ракета ударила прямо под машину диктатора, но не разорвалась – это просто невероятно! – и вылетела в пропасть. Они стреляли в упор, до последнего. Они все погибли, герои… А диктатору – ни царапины. Кого Бог хранит? Немыслимо! У него на совести более 300 человек! А вы слышали – около 3 тысяч? Тем более, это… тем более! Как можно прощать? Выродку, монстру. У вас таким был этот, Крущев?.. А, да, Сталин, правильно. Сколько тысяч? Сколько? Миллионов??! 
 Я назвал. Он снова переспросил, и как мне показалось, не поверил. 
- Да, Педро, да. А старики до сих пор кричат на митингах: «Сталин - это уверенность в завтрашнем дне!» В этом - суть коммунизма: зовет светлой мечтой, сеет святую веру, а молодые ростки тонут в океане крови. 
- Выходит, Аугусто спас народ от коммунизма?..
- ... и смог создать самое богатое государство Южной Америки. Причем малой кровью.
- Смог? Но он же.. он же… – гид подбирал нужное английское слово, но не продолжил. 

Дорога пошла круче, извилистей. На фоне белой вершины Сан-Хосе замерла передняя горка - Черноголовый кондор, раскинувший крылья-отроги. Мы приближались к Ло Вальдесу. 

Турбаза Германского альпийского клуба; сруб - прочный и простой. Комнатки небольшие. И удобства по коридору. Зато кругом деревом пахнет. И атмосфера – коммунальная, радушная: внизу, в общем зале - длинные столы и лавки, располагающие к беседе за пивом. За барной стойкой - улыбчивый крепыш-инструктор, и тут же карты горных маршрутов разной степени сложности – выбирай любой – все тебе покажут, достанут нужный альбом, прокомментируют. На стенах - коричневато-бледные выцветшие фотографии членов клуба на фоне окрестных видов, а за окнами те же горы и небеса, но живые, яркие - золотая майская осень.
И все же не было до конца ясно, почему места эти приглянулось германским аристократам, за что полюбили Ло Вальдес и не прерывали работу клуба даже в годы войны... Только ли виды? Альпы вроде не хуже. Зачем – в такую даль? Прочь от охранки? Подальше от бесноватых фюреров?
Нет, было что-то еще, скрытое до поры, возможно, за тем поворотом на горной тропе, таимое в игре лучей на закате и неярких россыпях южного неба. 
Я рассматривал фотографии на стенах клуба. Доктор Клаус? – так, кажется, назвал его чудик этот, Эдик...
- А кто это, у камня? – спросил я, и бармен, пожав плечами, сказал, что «индейский камень» я увижу завтра, по пути на ледник.
Клаус… Что ж, вот так и я снимусь, в такой же уверенной паганельской позе. Голенастый, с орлиным профилем и подзорной трубой, с посохом и рюкзаком. На беглых нацистов не похож... А вот и дата – снимки сплошь довоенные. Что они здесь потеряли?.. И подписано – черт, не разобрать…: Dr. Klauze... 
Клаус?..
 И что это за камень такой - «индейский»?

10 Краеугольный камень культуры
   
  ”Фундаментальная загадочность бытия...”  
  Владимир Библер
   
Благоговейное отношение к камню – будь-то амулет или мегалит, - важнейшая особенность индейской культуры. Заметьте, что речь идет не только о повсеместном использовании камня, как орудия труда (кремниевые ножи, скребки, наконечники стрел, каменные топоры, мотыги и т.п.) и строительного материала, что вполне естественно для эпохи меди и бронзы. Камень вошел в мифы и религиозные культы, стал объектом искусства. Известно, что цветок, взращиваемый с любовью, расцветает пышнее и благоухает так, словно благодарит доброго садовника. Одухотворение камня, по-видимому, приводит к тем же результатам. Причем результатам неявным и загадочным. Огромные ольмекские головы, фантастические сюжеты надгробных плит майя, пирамиды ацтеков, обращенные к звездам, горы-божества инков - вот примеры диалога с камнем, благоговейного диалога...  
Куско – столица инков – построена без применения раствора. Камни подогнаны друг к другу - лезвия не просунешь. Ритуальный комплекс Саксавайман построен так же: поражает завершенность линий, совпадение граней, полировка. Подбор камней свидетельствует о минимальном вмешательстве человека. И вот что еще замечательно: постройки рукотворные сочетаются с причудливым божеством-мегалитом – огромной каменной святыней, созданной самой природой, с ее «чертами и резами», потайными нишами и проходами, сокрытыми под землею пещерами. 
«Фундаментальная загадочность...» Точнее, наверное, было бы - «Фундаментайная загадочность...», потому что она - в самой основе, в выборе этого фундамента-мегалита.
Уважение, нет, мало (Альберт Швейцер назвал бы это благоговением перед жизнью камня), - оживление твердого и недвижного объясняет распространение анимализма в религии и искусстве. Понятно, что разглядеть в камне силуэт тотемной птицы или зверя, хранителя племени, мог не каждый. А услышать голос его – тем более. Вслушайтесь: «Ол-лан-тай-там-бо! Сак-са-вай-ман!» Это - сакральные, шаманские названия. А они - шаманы - воспитывались в со-гласии и со-чувствии с природой, в поиске подобий и совпадений. В самом глаголе «шаманить» чуется колдовское вращение, пассы, бормотание – и прислушивание, приглядывание. 

Они-то и «увидели» Гору-Кондора, Гору-Пуму, Гору-Виракочу. И повелели «расчертить и раскрасить» горы - террасами, чтобы неуловимое стало очевидным. И проложили путь по Священной долине – путь человека: от рождения (Гора-Взлетающий Кондор) – к познанию мира (Гора-Священное дерево), продолжению рода (Гора-Лама с Детенышем) и далее – к познанию Бога (Гора-Виракоча), к смерти (Гора-Пума, Изготовившаяся к прыжку) и вознесению (Гора-Нахохлившийся Кондор). 

Увидели, украсили. Прислушались и уловили имена.

... Он протянул мне обломок гранита и попросил, да, именно попросил - вглядеться. И я взял, и, поворачивая так и эдак, обнаружил сначала Тельца. 
- А вот это, лапки поджал - Кошачий?
- Верно!
- А это - Крылатый воин?
- Я бы назвал его Ангелом...

Фигуры, проявляющиеся из выпуклостей и трещин, было оконтурены. 
- Чем вы расписываете? 
- Я не расписываю, - поспешил ответить мастер, казалось, он ждал и был рад вопросу, - я выявляю. В камне уже все есть, остается только немного усилить... Ну вот, возьмите, я нашел его в Лавре... - протянул, и на меня, прищурясь, воззрился монах в характерной шапке-камае с длинными полосами-ушами... - Знаете, мне почему-то кажется, что Нестор-летописец выглядел именно так, раз камни запомнили... 
Сергея Кравцова, выявляющего рисунки на камне, я встретил в тот день, когда книга, казалось, была закончена, и я готов был передать ее в издательство. «Значит, нужно еще поработать», - решил я, возвращаясь к началу рассказа, к тому времени, когда не было у меня ни опыта, ни даже идеи «выявления». Когда вглядывался, что-то видел, а что - не знал. Вслушивался, но не слышал. Когда, не зная меня, приглядывалось ко мне горное племя: валуны, и неприступные пики, и камешки на ладони. 
Присматривались, помалкивали, не шептали.

...У подножия Старокиевской горы, там, где Андреевский спуск выходит на Подол, поет Нибио. Он - перуанец, индеец. Говорить с ним, смотреть на него радостно и покойно. И не только мне. Гляжу на лица - как слушают - хорошо слушают, внимают. Потому что в осанке, в его манере держаться - сдержанная гордость, уважение к себе и собеседнику, та гордость, у которой два корня: 
Гор-дость = горы + достоинство.
Вот его формула. А если пойти дальше, то в «достоинстве» можно расслышать - «древнее, доисторическое», и «стоун» - «камень» по-английски, и «достаточность» в противовес чрезмерности, как синоним основательности, гармонии, высокого покоя.
Нибио поет, и в шумной подольской суете вдруг вырастает постамент - любовно сложенный и пригнанный фундамент индейской культуры, идущей от инков, или более давних наска, или мифических виракочей, или... 
Я не понимаю ни слова. Наверное, это даже хорошо. Иначе какой-нибудь простенький сюжетик все бы разрушил. А так - наслаждаюсь. Не ухожу. Кто-то говорит: это не песня о горах - это сами горы поют. На своем, забытом нами языке.

Однажды, на таджикском базаре я услышал: 
- Умный, да? Культур-мультур показать хочишь? 
Культур-мультур... Готов поручиться, что это двойное словечко подхватило бы Владимира Библера, и понесло бы из Душанбе, куда сослали его в годы «борьбы с космополитами» - туда, где кроется фундаментальная загадочность национальных культур. В ту довременную и допространственную область, где только что родилось Слово. - Как точно! - воскликнул бы философ - У нас - «к - культур», у вас - «м - мультур». И ничего не попишешь - различия в самом слове, то есть фундаментальные и, заметьте, необъяснимые! Различия культур - в самом слове. - повторял бы философ. И коллеги из местного университета, и горы, видимые из окна, принимали бы его посылку без лишних слов, как и принято у горцев.

  11 Ло Вальдес (продолжение)  
  ”Открой мне тайну, камушек, народа своего ”.
  Из походной песенки 
  Горные маршруты - к леднику, к термальным источникам и даже самый дальний и долгий – к подножию пика Эль Морадо – оказались нетрудными, прогулочными. Ни ветра, сбивающего с тропы над обрывом, ни коварной расщелины на леднике. Большую часть пути мягко светило осеннее солнышко, паслись чьи-то кони, и времени хватало на все: и оглядеться, и поснимать. 

Кони паслись сами, без надзора, и косились, когда я подбирался поближе. 
Стоило прилечь у валуна, притворившись неживым, как начинали кружить кондоры и, один за другим, заходя со стороны солнца, снижались, пикировали прямо на меня, но я шевелился, клацал затвором, и они, зыркнув, блеснув орлиным оком на прощанье, меняли курс. 
Я забирался все выше и выше. «Привет, Эдик! Привет!» - кивали мне эдельвейсы, седые, но бодрые, как бывалые туристы. (Почему, Эдик?..) А горы, приглядываясь, ловили неровное поначалу дыхание мое, ожидая, что вот-вот раздышусь, и шаг перейдет в песню. В голову полезли веселые нотки и строчки, я запел на ходу: «Открой мне тайну, камушек… Ага! Ого!» И тут же увидел камень. Без сомнения, тот самый, с фотографии, называемый «индейским». 
Валун, метра полтора в диаметре. С одной стороны, будто орел расправил крылья; а обойдешь – нет: мягкое что-то, комочком свернулось. А вот и насечки… И все же уверенности, что камень – творение рук человеческих, такой уверенности не было. Мне пришли на память филигранно обтесанные валуны в Куско и Саксаваймане – нет, этот камушек скорее природа ваяла… Откуда же он взялся? Место открытое, прикатиться вроде неоткуда…
И я пошел дальше, вверх к леднику, и оглянулся на повороте. Он лежал, как капелька ртути. Кто ж его так полирнул?
- Ага! Ого! – вновь зазвучало, сначала негромко, но все радостнее и звонче, - Ага! Ого!
Открой мне тайну, камушек, 
Народа своего! –
Рифмы пошли легко, отвечая игриво и весело, в том же духе. 
- Ага! Ого!
Вас не оттянешь за уши
От чуда моего! - будто отвечал кто-то...

За шестнадцать часов – десять - туда и шесть – вниз, обратно, как, собственно, и за те три дня и три ночи в Ло Вальдесе, ничего вроде бы со мной не приключилось, и горы, и пожелтевшие фотографии на стенах молчали, вот только песенка привязалась. – Ага! Ого! Открой мне тайну, камушек... Ага! Ого!..» 

На обратном пути Педро молчал, и только подъезжая к городу, погруженному в желтый ядовитый туман, поднял стекла и включил фары. 
- Это уже шестой год... Смог... Самая...- как вы сказали? - Самая богатая? При Альенде такого не было.

12 Сантьяго - о.Пасхи (перелет)
  «Бумеранг! - вскричал Паганель. - Австралийский бумеранг!
  И как ребенок кинулся «посмотреть, что у него внутри».
  Жюль Верн «Дети капитана Гранта»

- Эдичка! Родной! Вот так встреча! 
Конечно, это он, мой недавний попутчик. Летим вместе. Иначе, наверное, и быть не могло. Он просит поменяться местами, садится рядом, заводит разговор. Но вот удача: вокруг – снова кормят, развозят ланч. ”Мит ор фиш?» Сосед прерывается на обед. «Фиш, плиз... Ти, плиз...» просит еще булочку и еще сок, и воду и достает из сумки шоколад, орешки... «Ти? Кофи?” Ест и пьет, пьет и ест. И, слава богу, на здоровье. Я возвращаюсь к блокноту:
”Как познать Бога?.. (понятно, что познать сложность его предельную невозможно) Точнее: как приблизиться? Ощутить Его присутствие? Взгляд уловить? Различить голос Его в суете сует?  
Надо уйти от суеты. Например, в горы. Или в море (небо, библиотеку...) И не просто уйти, а пойти, двигаясь, приближаясь к Нему. Тогда непременно упремся в камень на перепутье: налево - путь науки, направо - путь веры. 
Налево... Возьмем «Аэробус». Летит стремительнее урагана, в полярном холоде, сквозь мрак и сверкание молний - а я, завернувшись в плед, попиваю чилийское. Тысячи лет человечество шло к этому дню – и вот я в небесах, ближе к Нему, как полагали древние, но для меня лайнер - уже не чудо, не сказочная птица, а накопленные знания мильярдоглавого человечества. Не потому ли и близость эта иллюзорна? И путь обманчив, как мираж. Путь знания - не потому ли есть путь печали и скорби...
Я не кидаюсь, как Паганель, чтобы «посмотреть, что у него внутри». Человек ХХ и тем более ХХI века не спешит изучать внутреннее устройство самолета. Современный ребенок не потрошит компьютерную приставку. Незачем и неинтересно. Микросхемы уже не рассмотришь. Время ньютоновых обалдений прошло. Ученых-странников сменили институты. Наука все дальше от обычного человека. А чудо становится обычным, как транспорт. Как жаль, Жак Паганель!
Говорят, что человек гениален, поскольку для опытов ему отведена вечность. Вот и бумеранг стал возвращаться через миллиарды попыток. Природа устает и уступает нашей настойчивости. Но если есть границы Земли, значит, есть предел и ее выносливости, ее усталости. Запустив бумеранг, абориген сбил дюжину попугаев. А запустив коллайдер? Нет, я больше не буду приводить примеры глобального риска. Я боюсь об этом писать, боюсь накликать. Я не уверен, что человечество просчитывает последствия. Очень не хочется думать, что встреча с Ним произойдет на пути к глобальной катастрофе. Нет, конечно, Он спасет. Его же терпение безгранично. Да? Ведь верно? 
Итак, считается, что наука приближает нас к Абсолютной Тайне. Независимо от того, чем все это кончится - Судом Страшным, или Воскресением из мертвых. Человечество продолжает идти этим путем. И когда-нибудь - так многие думают - вплотную подойдет к Ней. Вот только непонятно - когда? А мне уже немало, я не могу столько ждать. У меня нет этих тысячелетий.
Значит, надо идти направо? Многие считают, что к Его Беспредельности только верой и можно приблизиться. Долгим путем личного погружения, медитации, путем очищения, аскезы, путем подвижников. Я пробовал и понял: мои бумеранги не возвращаются. Я не смогу затвориться в келье, не смогу оставить мир, мне не по силам пройти и этим путем. Наконец, я не хочу им идти!
Вот и стою у камня на перепутье. Сюда - наука. Туда - вера.  
Но, может быть, есть третий путь? Путь тайнолюбия - прикосновения, приоткрывания. Путь дилетанта, соединяющего малые знания и малую веру с надеждой, что кто-то поможет ему приобщиться. Но кто? Посвященные, вобравшие весь духовный опыт, все знания? Странники? Мастера? Пророки? Лидеры?»
 - Мастера? Лидеры? - сосед, похоже, разобрал мои каракули, - Ну-ну! Не знаю, что вы там пишете, но - смотри! - (указал в иллюминатор) - Смотри, как клубятся, вырастают грибы облаков. Какое из них - Хиросима? Какое - Чернобыль? Как черно впереди. Очнись! Бомбу придумали мастера, а бросили лидеры. А пророки до чего довели... Вон - гляди. Гляди! - пятнами пошел океан, гнилыми морями мусора... Цивилизация, двадцать первый... А эти местные, рапануйские посвященные. Они же все деревья на острове на таблички свои ритуальные порезали. Я когда узнал, сколько деревьев переводят, чтобы газету или книгу издать, перестал на книжный мотаться. А упаковка? А туалетная бумага? Леса, леса идут под топор цивилизации. В конце концов и камней не останется... И за это, пока не поздно, надо бы вышвырнуть нас всех за пределы Земли, как инородное тело – туда, в холод и мрак”. 
Корпус лайнера дрогнул и провалился. Замигало табло: ”Пристегнуть ремни!” Что ж, турбулентность над Тихим – дело обычное. Тонко гудит, вибрирует стекло иллюминатора. Никто нас пока не вышвыривает. Значит, Он на что-то надеется? На совесть? Эйнштейн будто бы сознательно тормозил и скрывал результаты исследований. И все же ее бросили… 
Неужели Он надеется на нас?! Века прошлого кровавей не было…
Я опустил шторку, достал томик без обложки, полистал, нашел заложенную страницу, отчеркнутый абзац: ” ... и остановится время, и Лик Его отразится в водах...” 
Сосед покосился, хмыкнул, но промолчал. 
Солнце закатывалось. Половина ушла, но командир корабля прибавил - и Солнце замерло. Лайнер шел со скоростью солнца. Диск повис, не скатываясь; время остановилось.
Как просто! Будь на моем месте шумер или ацтек, или, скажем, Илья-пророк, ей-ей, уверовали бы в техническую возможность вечной жизни и родилась бы легенда о ”Колеснице бессмертия”. Бессмертие… Они верили... А мы - мы уже знаем: тайну сию авиацией не одолеть. Но, может быть, отсюда, с небес, и увидится больше? 

В салоне свет еще не зажигали. Сосед притиснул меня, прилип и тоже косится в иллюминатор. На лице – отсветы заката. 
- И я, - прошептал, - стал искать Его, поверил на старости лет, а может, как ты говоришь - тайнолюбие одолело. Хотя, какая старость – ну, разменял полтинник, получил юбилейный набор… 
- Степень, печень, денег пачку?
- Во! И добавь еще: Тачку, дачку и чудачку! 
- О, йес! На Пасхи, значит, летим неслучайно? 
- Да, тезка. Время пришло. Знаешь, я ведь не разгадки, не откровений жду – мне бы только в щелочку ...
Где же он - третий путь? Налево - нет, направо - тоже, остается ... сам камень?
13 

О, странники мои! О, фантазеры!

С котомкой по берегу моря...
На капитанском мостике. Паруса в молоке...
А вот – в горах. Голенастый, носатый, у «индейского камня»...
Раскладываю, рассматриваю вырезки из газет и журналов, и даже (к моему стыду) из книг, открытки и почтовые марки, фотографии и распечатки, на которых изображены великие путешественники и первопроходцы, паганели и эдуарды,..
 Когда-нибудь я решусь, выну их из папок с тесемками и наклею на стену в моем кабинете - сверху донизу! Смотрите, как похожи. А ведь разные по возрасту, дети разных народов, рас и эпох, не говоря уже о вере, профессии, социальном происхождении, и внешне – толстые и тонкие, долговязые и коротышки, бородатые, с веснушкамии, – а вот есть же нечто неуловимо-общее! – или нос выдающийся, любопытствующий, или уши - всё-всё ловят, схватывают, или вот этот хохолок-хвостик-оселедец, шапчонка, шапокляк, что-то эдакое на макушке... Или фирменный взор тайнолюба – поверх очков - далеко вдаль и глубоко внутрь - не тот ли самый?
Левый прищурен, в руках лупа и дощечка со знаками «ронго-ронго». Подносит бережно, шепчет. Знаки шевелятся, подмаргивают, хихикают, бегут непрерывным хороводом... 
А вот - с волшебным котом на руках, в смокинге, элегантный, и взор другой - демонический.
О, странник! Снова водишь меня, появляясь, то здесь, то там, снова ловишь, как простачка, видом серьезным, философическим, отводящим глаза и весь лик в сторону - и тут же – прямо, в фас, но с прищуром, с игривой хитринкой – «поверил, поверил!» - с доброй такой улыбкой, дружеской, детской…
Вот он в песочнике, с совком и ведерком. Старшая девочка показывает, как делать «секрет». Стеклышко блестит.
И снова ребенком. Читал и уснул. На груди обложкой вверх - серый том Жюля Верна...
Я перебираю содержимое папок и думаю, кого же поместить в центре? 
Ребенка, освещённого невиданным фейерверком. Поэта Эдуарда - в голубоватом трубочном дыму? Или Капитана-конквистадора Эль-Кано: солнце - в глазах: кровавым золотом - в одном, а в другом - зеленым лучом, манящим за горизонт...
Пересматриваю, тасую - и не могу выбрать. Хотелось сначала - и то, и то. А потом - и ни то и ни это. Мне, наверное, уже мало величественных красот. «Чуден Днепр...» А Гоголь косится из-за шторки кареты... И космоса и микромира уже не довольно. Мало гармонического совершенства. 
 Я догадываюсь, откуда эти фантазии, эта страсть - в щелочку подсмотреть...
 
Однажды я спросил у индейца, идущего Священной долиной:
- А почему вы считаете, что эта гора - Бог?
- Очень большая и очень красивая! - ответил, не задумываясь. 
И лицо его осветилось - тайной Горы.
И глаза его лучились - тайной Горы.
И душа его расцветала.

«Очень большая...» А ведь верно. Огромность сама по себе таинственна. Вот откуда желание забраться на вершину, покорить гору, озеленить, одомашнить. Наверное, и родина там, где приручены боги. Где замерли страшные Кошачьи и Птичьи, замерли потому, что живут в мире и согласии с человеком. Если же горы колеблются, кренятся, дрожат, готовые упасть - значит нельзя ждать ни минуты. В путь! Ничего! На новом месте сложим такую же - пирамиду, зиккурат, курган...  
«Очень красивая...» Теперь я понимаю, что он имел ввиду. В отличие от красоты внешней - красота настоящая открывается не каждому, а тем только, кто способен резонировать душой, верить и радоваться всем сердцем. Угадывать живой мир, запечатленный в горах.
Горцы это поняли. 
И я уже знаю, внешней красоты мало. Не спасет она мир. Без тайны - никак. Только тот, кто чувствует за внешностью - тайну, тот способен глубже познать тайну красоты. Для него важны не только совершенные пропорции с небольшой погрешностью, но и нежность и грация, трепетность и беззащитность, детскость во взрослом, внутренний свет милосердия, усилия добра и любви, величие духа, жертвенность и неизбежная ревность, темный огонь страсти, безоглядность, тяжесть грехов, горечь старения и боль утрат, и безграничная, безмерная благодарность... 
Всё, что наполняет этот каменный мир живым - животным и человечьим... Что делает его человечным.
Пристально смотрит на меня Длинноухий. 
Когда-нибудь я наклею их на стену в моем кабинете, а в самом центре - этот портрет, потому что я уже не замечаю ни усов и бороды, невозможных у местных туземцев, ни обезображенных ушей его, ни солнечной шапки-короны. Кто сказал, что надрали ему - царской персоне - уши за то, что тайны хранить не умеет? Пустое это. Посмотрите в глаза - ни суеты, ни ёрничанья... Серьезные внимательные, вдумчивые. 
Он что-то пытается вспомнить, и передать, рассказать, внушить. Что-то очень важное. 
О, странники... 
Прислушались, уловили, умолкли и хранят, берегут, ждут...
В кресле у стола, попыхивая трубкой, собеседнику внимает с улыбкой, то ироничной, то вежливой. Вокруг - книги, стеллажи до потолка. 
В родовой пещере. Факел выхватывает носатый профиль Птицечеловека.
Скорбный. Черная тряпка прикрывает лицо. В лодке, одиноко уходящей на запад.

 
14 Последний путь.
  ”Киев! Киев! - как птичий крик ”.
  Марина Левина
Уютные скверы и парки, зеленые бульвары, чистая широкая река, золотые пляжи. И даже леса - леса в городе! И горы - тоже в городе. Столько чудес! Не потому ли и храмы здесь - во множестве, любая вера не в обиде. 
Город-сад, Город-маг, Город-Лавра. Что ждет тебя в новом, двадцатом веке?.. 
Революции, войны, Бабий яр, Чернобыль... Было нелегко. Было страшно и безысходно. И все же с этими напастями Город справился. Но вот наступили мирные и спокойные времена - казалось, пришла эпоха расцвета... И что же мы видим?
Рядом с Лаврой встала Баба, и вслед за ней полезли высотки, срывая остатки холмов, скверы и парки пошли под топор, бульвары сжались под давлением автомобильных потоков, и гарь поползла, забивая полуживые запахи последних лип и каштанов. 
Век двадцать первый. Городомор. Никакой тайны. Раскаленная асфальтовая 

...Черный человек. Раньше я не встречал его. А вот уже пару лет, как появился. Идет по городу, которого все меньше, а скоро - совсем не останется... Провожает в последний путь.
Черный, черный  
На дороге. 
Он идет по осевой.
Черный, черный... 
В пыльной робе...
Говорят, что он убогий.
Посреди машин гудящих,
И ревущих и смердящих
Он идет.

Черной тряпкою покрыта голова.
Палка черная в руке - что булава.
В дождь идет, и в жару идет, и в туман... 
- Это шизик... По прозванию - Гетьман.
- Геть! - кричат.
- Дурко!
- С дороги! 
Он идет. 
Булаву бессильную несет.
Тряпку черную, душу вздорную.
Гарь и скрежет
Впереди.
Вой и вопли
Позади.
Господи, не приведи...
Он идет по осевой -
Город мой.

Стыд. Скорбь. Все слова давно кончились - молча несет он древко оборванного флага, и уже никому не грозит. 

Как спасти тебя, Город? Может быть, там найду я ответ?

15 Остров Пасхи (первый день)
Утро. В зашторенной комнате темно, но я уже не сплю и, не открывая глаз, слушаю - шумит океан, обнимающий остров. 
Неведомый мир, стерегущий меня. Вот он, рядышком.

Утром мысли самые ясные. А когда еще не проснулся и врата в сонное царство окончательно не прикрыты – именно оттуда тоненьким дремотным сквознячком навеваются лучшие из них, прозрачные, истинные... 
Кажется, я понял, зачем приехал. Не знаю, почему, но моаи уже не казались мне целью. И первый же выход, на зарядку рядом с отелем, подтвердил: сами по себе истуканы интереса не вызывают. Говорят, их более 400, разбросанных – вот точное определение - или расставленных по острову. Типовые, с характерной надменностью и тонкими бесчувственными губами. Добавим к этому животик, схематично оконтуренный пенис и кабинетную сутуловатость - типичный престарелый бюрократ в шляпе. Этакий главначпупс. Хейердал прав: семьи вытесывали предков-начальников, попутно подчеркивая собственный социальный статус и благородство происхождения – мол, это мы сейчас быдло короткоухое, а предок наш самый что ни на есть длинноухий начальник был, и по размеру поболе вашего будет. 
Как тесали? Как тащили? Как пукао – шляпу красноватого туфа – на голову надевали? Версий довольно. И все они были когда-то интересны... К примеру, при Хейердале одну статую подняли, подкладывая камушки, а чешский инженер Павел Павел – провел эксперимент, подтвердивший, что статуи могли кантовать. (Удивительное совпадение имени, фамилии и способа перемещения!) Наверное, кому-то это любопытно... Мне – нет. Я не собираюсь возводить их на даче.
Платформы, на которых стоят моаи, много старше статуй-головастиков, но интересны, прежде всего, тем, что камни подгонялись друг к другу с поистине – хотел сказать ”немецкой” – с индейской тщательностью (я уже писал о Куско и Оллантайтамбо, Мачу-Пикчу и Тиауанако), с любовью и уважением к камню, с благоговением, характерным, кстати, и для храмовых построек у иудеев и буддистов, мусульман и христиан. 
Помню, забираясь по лесам на купол трапезной в Лавре, я обнаружил миниатюрные – два на два сантиметра – крестики, вырезанные на боковых поверхностях оконных проемов; изнутри они были выложены медной лентой, видимо, чтобы кирпич не осыпался. Эти «излишества», абсолютно незаметные снизу, вызвали недоумение: зачем? А вот, оказывается, зачем – не для себя строили – для Него. 
Вот и здешние платформы – подножия духов или, если хотите, местных богов – не могли быть шаткими, непрочными.  
Платформы, мощеные площадки, переходы между ними... Норвежец обратил внимание на их расположение, уловил логику ритуальных процессий. 
Храмы под открытым небом? А сам остров, стало быть, священный комплекс, рапа-нуйская Лавра?  
Несмотря на намеки Хейердала, к этой мысли нужно было придти самому. И я пошел.
... На самом деле неважно, раскрыт секрет тобою или он нашел тебя. Важен путь, важно движение. В первый же день стало ясно: остров создан так, чтобы к искомому можно было придти. Причем – не логически, а пешком. Паломничество. Хадж. Богомолье. Иди – и смотри. И виждь и внемли. Берегом, или напрямик – хорошее украинское слово – «навпростэць». Весело, по просторам! То есть куда глаза глядят – шлепать без плана, по наитию.
Так шел я по Юкатану, пробираясь в джунглях от пирамиды к пирамиде; брёл к Мачу-Пикчу по священной дороге инков. И вчера еще - взбираясь на Эль-Морадо в ближних к Сантьяго Кордильерах. 
Путь на остров идет через горы – вот о чем шептали камни в Ло Вальдесе. Горы, а лучше – Анды - с большой буквы «А», напоминающей заснеженный пик, – путь к Нему идет через Анды – дающие надежду, мудрые, царящие над миром в несуетном своем величии, в открытости своей, в простоте. 
И я не стал дожидаться, зашагал, побежал... и к моему стыду вскоре пристал к экскурсии, растворился в среде клацающих американцев и японцев и до самого вечера снимал ”бюрократов в шляпах и без”. Но именно там, на автобусной экскурсии, я понял: нужно искать горы, потому что место сие не случайно названо о! - Пасхи - необходимо восхождение к тайне, как рифма к воскресению, вознесению, воссоединению, восхищению - там, на вершине.

16 Старик (первый вечер на острове)
Днем приходили малые дожди, видимые издалека. Облако, а под ним серая полоска вниз, ровная или косая. Прибежал, пролился – и дальше, на восток, или на запад. На юг. На север. И снова солнышко. 
К вечеру на горизонте наметилась тьма. Вроде далеко, а вот уже ближе, ближе, разрастаясь, занимая уже четверть. Треть.
Что несла она с собой? Только ли дождь... А может – шторм, бурю? Ураган – такой обычный в центре Тихого? Или что иное...  

Я пошел, поспешил от обрыва, ближе к домикам, и там под навесом на парковой скамеечке присел рядом со старичком. Сдобненьким, курносым. В лице его было что-то клоунское - от Олега, может быть, Попова или Куклачева, и одновременно – поповское, испытующее: глянул он пристально, но быстро...
Две кошечки – дымчато-черная и трехцветная – обе молоденькие, ластились к нему. Мягкий вулканический туф угрелся у него на коленях, а вторая пошла ко мне, мурлыкая и выгибая спинку.
- Лук! (Посмотри!) – показал старик. – Радуги. Вон одна, а вон еще две. Рэйнбоу ин зэ найт – шепардс дилай. (Радуга под вечер – пастухи беспечны.) Вот и кэтц донт вори – все будет хорошо, хорошо...
Старик гладил кошечку. Пальцы его, короткие, пухлые, прятались в густой шерстке. Он попыхивал трубочкой и вновь – чубуком – указал на радуги.
- Лоу сизан...(Межсезонье.) Вэ ар ю фром? – но, не дождавшись ответа, сообщил: – И я скоро отплыву. Или улечу... Туда, - указал на запад, – туда. Может, там и встречу Эстевана, и мистера Кон-тики...
- Вы знали? Вы встречались с Хейердалом, с Туром Хе..? – не удержался я.
- ...и Клауса. – он будто не слышал, - И жёнку мою, Карусю... И с мамой, с мамочкой... Э-хе-хе...
Посасывая мундштук, глядел он, сощурясь. Порывы ветра усилились, а дождь все не шел. Под навесом, укрытым с трех сторон, было уютно. Кошечки сидели смирно, одна у него, другая у меня, и я не стал торопить, решил - не перебиваю. И он ждать не заставил. 
- Вот, - указал на небо, - звезд не вижу. И в Сантьяго не видел. Смог, понимаешь.
Старик раскурил трубочку, в глазах заиграл огонек.
- А в Ло Вальдесе – да-а! Луна, особенно когда полная, и вершины в снегу, и этот вид на Сан-Хосе – ночной, словно кондор крылья раскинул.
Старик поглаживал, мял кошечку. И глядел далеко, щурясь во тьму. А я уже не сводил ни глаз, ни ушей. Не замечая ни пиджин-инглиша, ничего. Все, о чем говорил, ложилось на душу так, словно рядом со мной – кто-то из них, из хранителей родовых пещер – Эстеван, или Томенике, или на худой конец – Герр Клаус?  
- Да-а… Герр Клаус любил горы. Вечером, при полной луне сядет на террасе у «индейского камня» и следит за движением тени, сверяя часы с насечками на валуне.
Подойдет к обрыву - на север, на север глядит. Да... Сколько же прошло? Пятьдесят пять? Пятьдесят восемь лет...
Герр Клаус любил горы... 10-го... Да, 10-го. Они бросили вторую бомбу, на Нагасаки. Был звонок из клуба, в отеле не было никого, кроме нас. В гостиной, за большим столом он пил и пил, слезы текут по лицу, а он не замечал – плакал, и губы шепчут: « Майн гот...»
Я ушел спать, а утром нашел его под столом, разбитого параличом. Что делать? Звоню в Сантьяго, в клуб. А он шепчет: « Нихт... найн..., сожги, спрячь... беги...»
И четыре таблички - ронго-ронго - я сжег при нем, чтобы он видел, а когда собрался жечь пятую и тетрадь с переводом – он уже не дышал. И я бежал, не дожидаясь, пока приедут эти, из клуба...

Пошел дождь. Если бы не дождь, я ушел бы к себе. Я не верил ни единому слову. Речь старика казалась все менее связной. О чем он? Неизвестные таблички? Переводы ронго-ронго? Э-э... Пережал. Явно. И Ло Вальдес. И Клауса. Не подслушал ли он мою болтовню на рисепшине? Аферист...

17 Кохау

”Христос ничего не писал, чтобы не обоготворить букву. Слово должно оставаться живым через людей. ” 
  о.Александр 


Деревянные таблички с письменами (кохау ронго-ронго по-рапа-нуйски) впервые я не увидел, когда родители повезли меня – шестиклассника – на экскурсию в Ленинград. Музей Антропологии и Этнографии (МАЭ) соседствовал с Кунсткамерой и мне, не читавшему Хейердала, две темные деревяшки что могли рассказать? А вот уродцев я запомнил навек. Было в них нечто неопознанное, жуткое. 
Уродцы... Сейчас я понимаю, почему тогда мне были показаны именно уродцы. Путь к тайне подобен приключению, квесту. Знаки, намеки, подсказки - явные и неявные - ждут тайнолюба на жизненном пути. Поначалу, конечно, о них не знаешь и не задумываешься. И только разобравшись в общих законах загадочности, вдруг - как молния - ба! Конечно! 

В нашем роду были шестипалые, бабушкины братья, - по шесть пальцев на ногах. Я никогда их не видел - они погибли в блокадном Ленинграде. Но дедушек Гришу и Мишу я не забуду вовек. И потому, что мы - родня. И потому, что они спасли город, а в нем, между прочим, и тот самый музей и его содержимое. Они, сами того не ведая, породнились с кохау. А самый верный путь тайнолюба - породниться с загадкой.
 Потому, наверное, семейные легенды и ярче и ужаснее самой волшебной сказки. Тем более про шестипалых! 
- Что ты?! Что ты?! - уверяла бпбушка. - Какие уродцы?! Они богатыри были, красавцы. И Мишенька. И Гришенька. Совершенно нормальные.
Эх, не успел я расспросить бабулю... Сейчас бы я, конечно, выяснил о руках, не о четырех ли? Там - шесть пальцев, а здесь, стало быть - четыре? Действительно, это нормальнее. И у меня - в сумме - столько же. 

Семейные предания... Ждут своего часа, никуда не торопясь.
Вот и неопознанные мною кохау тихо лежали под стеклом и после того, как была прочитана «Аку-аку». Я не обратил на них внимания потому, что шестипалые дедушки и четырехпалые пришельцы еще не пересеклись в моем сознании. 
Описывая в «Аку-аку» приключения на острове, Норвежец «забыл», что среди значков ронго-ронго присутствует четырехпалая рука или лапа. Сейчас я понимаю, почему Хейердал умолчал об этом – не хотел дразнить маститых ученых, и без того настроенных против его гипотезы о морских вояжах в древности.
Между тем, в «Приключениях одной теории», написанной ранее, а прочитанной мною позже - он упоминает четырехпалых. Но тоже, заметьте – вскользь, между прочим. И я снова прошел мимо, и потребовалось еще пятнадцать лет, пока, наконец, пролетая над плоскогорьем Наска, я своими глазами не увидел, то есть как раз разглядел, что у «Птенца» - одна лапка пяти-, а другая – четырехпалая. И то же – у «Обезьяны». И таков же бог на воротах солнца в Тиауанако и крылатый воин Эк Балама, и фигуры в Музее доколумбовых цивилизаций в Сантьяго-де-Чили, и вышивка из книги Мануэля Галича… 

...Кстати, там же, в музее, я увидел двойные ритуальные сосуды индейцев - двойные! - хотя всегда считал это уникальной особенностью трипольской культуры. Я принялся изучать трипольские росписи на фрагментах керамики и обнаружил трехпалых человекоподобных существ и рядом с ними - изображения пятипалых. Можно ли быть уверенным, что древний мастер не страдал детским примитивизмом? Не фантазировал? Или четверорукий (но пятипалый) монстр тоже, как и трехпалый пришелец, написан с натуры? Вы хотите ответ? Но может быть важнее другое. Два соединенных сосуда, две разнопалых руки. Почему так тянет рассматривать, выявлять, как сказал бы мастер, ту далекую, крепкую, как рукопожатие, общность?..  

  
Четырехпалые так увлекли меня, что я чуть было не упустил из виду еще одну, не менее загадочную особенность табличек – они не поддавались расшифровке. 
Принципиальная загадочность... Сейчас мне кажется, что к этой мысли меня подводили постепенно. 
Крит. 1996. Фестский диск, купленный в киоске сувениров, поражает именно этим - до сих пор никто не смог расшифровать. Я верчу его и так и эдак, я всматриваюсь в начертания знаков - и радуюсь, восхищаюсь этой бесконечной, но обозначенной человеческим разумением тайной. Передо мной - Слово, Логос в чистом виде, форма с непознанным и, может быть, даже - непознаваемым содержанием! Держу бережно, всматриваюсь, благоговею...  
Перу. 1998. Пробираясь подземным коридором в святилище Саксавайман, я засунул руку в расщелину - до сих пор не знаю, почему именно в эту, а не в какую-либо другую, - и нащупал нечто. Оказалось, свинцовый амулет, чем-то похожий на фестский. У меня не было сомнений, что отлили его недавно, но форма для отливки была - в этом я тоже не сомневался - старинная, древняя. Я не знал, как к нему подступиться. Снова и снова рассказывал историю, как неожиданно он нашелся. «Представляете? Чудесным образом!» А вот связи с «ронго-ронго» не видел никакой, мне это в голову не приходило. 

... Иногда полезно самому протирать пыль на полочке, где выложены сувениры. Иначе бы не легли они рядом, и не бросилось в глаза сходство фигурок и знаков на диске, амулете и табличках, причем сходство не внешнее - иные вообще не похожи, - а подобие, отражающее мир человека во всем его многообразии; здесь и стилизованные предметы утвари, и символы солнца и звезд, весь путь от неживого, от животных и птиц - до человека и божеств в самых невероятных образах.  
Знаки и символы саксавайманского амулета и кохау глядели друг на дружку словно... царские дети, выросшие в темнице. Братья и сестры, которые не знают, кто они, не ведают родства своего, но чувствуют, и тянуться каждой черточкой, каждым значком... Я понял, почему так хотелось помочь им, так страстно хотелось расшифровать, перевести с языка тайного на понятный... 
Кто только не брался за перевод... Но даже гениальный Юрий Кнорозов, раскрывший тайну письменности майя, как будто, отступил. Во всяком случае, ни о каких позитивных результатах не сообщалось. И вот тут я не поверил. Кнорозов не мог капитулировать. Известно, что им разработана универсальная методика дешифровки, о которой спецслужбы отзывались как об идеальной, совершенной, способной взломать любой шифр. Глядя на фото великого лингвиста с любимой кошкой Асей – черные, глубоко посаженные демонические глаза Юрия Валентиновича на бледном, белом лице - и белки Асиных глаз на фоне дымчато-черной мордочки, белое кошечкино тельце на фоне черного костюма, черная лапка и белая кисть – позитив и негатив одновременно – достаточно взглянуть на это – единственно любимое Кнорозовым фото, чтобы и тени сомнения не осталось: они – и мэтр и кошечка – знают цену тайны, очень хорошо, на своем опыте знают, чтобы так вот бросаться открытиями. 
Возможно, и Хейердалу открылось больше, чем он сообщил.  

18 Старик (продолжение)
- А вы действительно знали мистера Кон-тики, то есть Тура Хейер...
- О! Йа! – закивал старик, будто не расслышал. - Герр Клаус был фигура!
Еще в Германии, при Гитлере – и в Рейхсканцелярии, и в Вольфшанце... Все им хотелось знать... В свастике – четыре, заметь, а в звезде пять. Свастика – выше, а звезда – ближе, земнее, понимаешь? Он и меня взял поэтому. Вот, – и старик предъявил правую, таимую прежде в кошачьем тельце, правую – без мизинца, четырехпалую лапку, а левая была такая же маленькая, но пяти. – В 1943 к фюреру звали реже, и в 1944 – раза два, не больше. Конечно, герр Клаус продолжал бывать и в Аненербе, и в клубе. До войны герр Доктор писал о народах-учителях – атлантах, арийцах, виракочах. 
Все меня утешал: «Ничего, ничего, Катце, (он звал меня – Катце, котенком), - и атланты, и вон – Лунный Кот – все беспалые, прежние – беспалые...»

Дождь шел ровно, крупно и так же ровно шумел океан, накатывая длинными, пенными – и потому - хорошо различимыми волнами. Меня же штормило, мысли путались, налетая с разных сторон, бурля в водовороте:
...кто же он, этот Доктор? Фон Катцвальд, изучавший четырехпалых на Тибете и Суматре? Но он был не Клаусом, а Эдвардом. Похоже, псевдоним.. Неужели тот самый Вайненоген, мистик и астролог, частый гость Гитлера? Знать бы раньше.. Кажется, у Фогельмана были статьи о четырехпалом Птицечеловеке... Хейердал наверняка слыхал о нем, о Докторе. «Ронго-ронго» – сплошь четырехпалое. Хейердалу это было не нужно, но он не мог не отметить – все о четырех пальцах: и люди и птицы... 

- ... а герр Доктор об этом знал, - старик будто читал мои мысли. - Пойдет, достанет футляр из сейфа, развернет бархатный чехол, наденет баевые перчатки, лупу наводит - и шепчет: – Три черточки и большой, три черточки и большой...
Как он удивился, когда я, на ломаном еще немецком, рассказал ему, что не только слышал о ронго-ронго, а в кружок ходил при МАЭ, с Борисом, дружком моим школьным, и герр Клаус зауважал меня, языку стал учить, показывал, объяснял, почему неверными оказывались расшифровки. О-о, знаток он был, о! А меня спас, под собакой провез. – старик захихикал, так что кошечка недовольно выгнулась и перестала урчать – в 44-ом за месяц до покушения на фюрера, на швейцарской границе – меня - под сиденье, а сверху – Вафеля, дога. Остарбайтеров не полагалось...
- Так вы… что же? – я не мог поверить. - Вы … откуда? – закричал я. 
А старик уставился – на меня, на мои губы.
- Нет, нет, я не слышу, темно. Я после контузии оглох. Оглох! – закричал он в ответ, но по-прежнему на пиджин-инглиш. И наклонился, и уже тихо, доверительно:
- А ключ-то, ключ к расшифровке – в пятой тетради. Клаус открыл, я помогал... «Хейердал, Хейердал», - заворчал старик и многозначительно умолк.

19 Кохау (продолжение)
 
Совсем недавно о своем переводе ронго-ронго сообщил Петр Рубцов,– учитель, проживающий в Дагестане (268300, Россия, г.Каспийск, ул.Ленина, 9, кв.12). В результате более чем тридцатилетних исследований (вот вам пример методично-неспешного тайнолюбия) он перевел несколько строк, положив в основу слоговую систему письма на языке кечва, индейской народности, проживающей главным образом на территории Перу. Вот одна из них:
”Втайне хранимое рассыпается – как жаль!” 
Замечательная фраза. Мудрая, достойная гор. (Не случайно переводчик родом с Кавказа!) Здесь и пиетет к чудесным находкам, и оправдание настойчивости Хейердала. 
Однако не только решение головоломки «ронго-ронго» и не столько смысл переводимых текстов определяет значимость исследований дагестанского учителя. Неожиданно для себя ему удалось подойти к тайне ближе, не спугнув ее. Во-первых, на основании статистического анализа он установил, что четырехпалая рука - самый распространенный, самый популярный (и может быть, самый любимый?) знак ронго-ронго, то есть занимает первое место по частоте повторений. Во-вторых, сопоставляя изображения четырехпалого Птицечеловека, обнаруженные в Оронго, с похожими - четырехпалыми же знаками на табличках ронго-ронго, Петр предположил, что этот знак - есть начертание имени божества: «Кон» - в переводе означает «Ниспосылающий», или «Громыхающий», а возможно, и «Тот, кто ниспосылает гром». «Кон-Тики» - «Основатель мира» - имя из того же ряда.  

... Я набирал текст и, знаете, «О» - этот кружок... Он словно гипнотизировал, загипнотизировал... Значит, «О» - гласная в имени четырехпалого божества. Именно она, а не согласные, ее обрамляющие, выражает и определяет главное. Можно поменять «к» на «б» или на «г», а «н» - на «г» или на «т», или еще как угодно, но возглас останется тем же. Слушайте, а ведь именно так и должно быть. Кон! Четырехпалый Птицечеловек. Именно - я не мог оторвать глаз от алфавита - самый загадочный знак озвучен и самый таинственный звук обозначен единственно возможным образом. Слышите? Оммм... Феномен этого звука, соединяющего контур губ и солнца, был известен в глубокой древности. Космос, Логос... И в острове, и в солнце... «О»-содержащие слова побежали ко мне, нахлынули.  
Вначале было Слово... «Вот! - я задышал часто, вслушиваясь, и колокольный звон ответил радостно: Бомм! Бомм! Бомм!. - И любоОвь! И доброО!» 
«О-о..!» - звучало во мне, наполняя душу легчайшим и восхитительным. И тогда душа автора (моя ли, Петра ли - думаю, и он услышал, уловил) - точно воздушный шарик, поднялась над миром, огляделась и обнаружила: только что сделанное открытие кокетливо повернулось другим - не менее блестящим бочком.  
Ронго-ронго... А ведь здесь не только четырех!кратное звучание... Как же я раньше не замечал. Смотрите. Видите? - «ронго-ронго» - крылатое слово. Двукрылое, соединенное дефисом. Да-да! Точно-точно. Сейчас взмахнет крылами, и полетит. Окрыленное, птичье слово! 
Тайна крылата...
Оказывается, истина эта проста и очевидна. 
Не это ли Он имел ввиду, когда просил: «Будьте, как птицы...»

Завет принимая буквально,
Лечу на какой-нибудь - о.
«о» с точечкой – звук не печальный –
Восторженный звук, изначальный -
И Бог, и любовь, и добро… 

   
20 Старик (продолжение)
Отец Онуфрий обходя оную обитель обнаружил огромадный огурец.
Из анекдота 

А-а, вот оно что... Разводит меня старикан, теперь ясно, тетрадь хочет продать. Клаусову. Или «ронго-ронго» липовое. Намекал! Видать, куриных голов старому захотелось. Деликатес у них – наши куриные мозги. Поверил... Читал же, читал «Аку-аку», на острове сплошь – болтуны и воришки. - (деньги-то на месте?) – Говорят одно, поют другое, продают третье... Клоун! Слышит, ей-богу, слышит. Заврался, а русского не знает. Вот он и...

- Эх-хе-хе... Герр Клаус, герр Клаус... Помер – а я бежал. Домой? Куда! Я же военнопленный. В Вальпараисо, а оттуда, в трюме – сюда, на Пасху… 
Бог ты мой, сколько же аферистов сюда понаехало. Доннер-веттер! И малювали, и высекали. А табличек нарезали, наковыряли. Сплошь новьё. Может, Каруся меня за то и приняла, что не врал. Устали они от вранья... Мучались... А больше всех - Эстеван. Какой человек был! Не мог! Так хотелось ему открыться – с приездом вашего Тура началось – каждому хотелось продать, да просто – открыть, разгласить – психоз начался. Однако же, истинные секреты хранил только он, Эстеван. Как он мучился! Это же какой соблазн - опровергнуть, разрушить-развеять ложное, явить истину о чуде, прекрасную чистую правду, о-гла-сить. И не выдержал – поднял парус и уплыл. Уплыл – вот человек. Уплыл, а не сказал, не открыл этим жадным, жирным, им лишь бы разъять, располосовать и кишки наружу – смотрите, мол, вот они какие - белые и смердят!
Что он за тайну открыл, твой Хейердал? Каждый, мол, хотел выпендриться? Дуру эту поставить повыше и шапку такую – под тонну? И это – правда?! Может, и правда... Но кому нужна такая жалкая правда.
Нет, прав был Доктор, тысячу раз прав – к тайне подпускать нельзя. Угробят они этот мир, как тот, прежний, угробили...

Дождь прошел. И море будто не шумело, так ярко сияла Луна.
Неброские южные созвездия уступили ей место и стали по сторонам в туманных плащах с капюшонами.  
Старик взял меня за руку:
- Завтра я ничего вам не покажу... – и еще тише: – Я не ем куриных голов...

21 Рано Као (второй день на острове)
- Вы «сова» или «жаворонок»?
  - Я - орел.
Вячеслав Костюк
Я проснулся сам, будильник не звонил. За окном рассвело. Солнышко пробивалось сквозь облака, летящие низко. Покой и осознание того, что вот я здесь, здесь! – сменились, однако, растерянностью: А был ли старик? 
Лежа некоторое время в постели, и после за завтраком - за столиком у окна с видом на океан, и потом, когда собирался, экипировался в путь... – сомнения не уходили, возвращались, и я твердо решил непременно его отыскать.
Но планы – великая вещь – заставляют забыть обо всем. 
Фанни, управительница отеля, вручила мне отличную – свою личную - карту острова: ”Только, прошу вас, до вечера, ее многие спрашивают”, – и, осмотрев меня в лучших традициях миссис Хадсон-Рины Зеленой – то есть дважды – сверху вниз и снизу вверх – сообщила, что собак и змей мне бояться нечего, тем более, что змеи тут не водятся, а собак держат на привязи. «Карту только не потеряйте!» – напомнила еще раз, и когда я пошел к выходу – украдкой перекрестила. Наверно, мои горные сапоги со шнуровкой, надежный посох, а может, и значок ГТО на розово-серой тирольке с ястребиным пером... – наверно, она поняла, что я не из тех, кто возьмет такси, или пристанет к экскурсии, а как раз наоборот - сойдет с тропы, пойдет напрямик, выберет трудный путь...
И я пошел. Не торопясь, обследуя по пути все, что отражала карта, сплошь покрытая фигурками моаи, квадратиками платформ, арочками пещер... И первая же – в каких-то ста метрах от отеля – оказалась богатой на петроглифы. Птички... Белые, бурые, - будто мелом и кирпичом? – а на самом деле – глиной: белой и рыжей. Птички. Одни птички. Примитивные. Никакой тайны. Но здесь, в пещере, мне стало ясно: всё будет, не сразу, но будет. Первое слово уже сказано. Остается шагать, вслушиваясь, вглядываясь, внюхиваясь, чтобы не пропустить ”тот” поворот, ”то” место, где что-то остановит тебя, ты обернешься и....  
Земля под ногой каменистая. Туф, словно пемза, скребет о подошву. Ни кустарника, ни травы. Купаться, за исключением небольшой песчаной бухты на севере – негде. Оно и хорошо – не пляжиться ж сюда – в такую даль... А океан – скребет, волна накатывает, но камни глаже не становятся. Берег изрезан: гроты, пещеры. И рыть не надо. Все океан сделает. И роет, создает места потайные, ”родовые”, как писал Хейердал, пещеры, и сам же – Океан – сам же и докопаться хочет. На что только не идет! И волной ежедневной, настойчивой, и штормовой, и даже цунами, как тогда, в 1961. Днем и ночью, без выходных. Будущее острова прозрачно. Опустится, утонет. Что такое 50 - 100 тысяч лет...  
Видимо, это желание стихии добраться до самого-самого передалось и Норвежцу. 
Он испробовал всё. Кое-что дали раскопки. Немало удалось выудить в беседах и застольях со стариками. И конечно, были пущены в ход деньги, обмен, подарки с надеждой на ответную благодарность. Многие считают его спасителем рапа-нуйской культуры. ”Втайне хранимое рассыпается...” Если бы не его уловки, пещеры бы никто не показал. А старики-хранители уходят и уносят тайны с собой. 
Хейердалу удалось влезть в душу к островитянам, и они стали забывать о табу. 
Младший из уважаемого рода Эданов - Эстеван испытал, по-видимому, особенно сильное влияние его харизмы. Он так полюбил обаятельного, неутомимого и достойного Норвежца, что уже был готов открыть родовую пещеру, открыть самое-самое, может быть, главную тайну. Казалось, еще одно, последнее усилие, и миру предстанет новый - доисторический Колумб! 
И тогда Хейердал решился на крайние меры - выдумал свою ”божественность”, то есть ”перестал отрицать” свое якобы древнее рапа-нуйское происхождение, в которое островитяне почему-то поверили. Наконец он пошел на прямой подлог – принялся по ночам готовить ”чудесные открытия”: статуи и платформы, раскопанные ночью втайне от местных жителей, тотчас вновь и закапывали, чтобы днем с помощью магического ритуала сжигания курицы ”Великий Тур, смотрящий сквозь землю” находил их как будто впервые. Вывод напрашивался простой: если вы, так называемые посвященные, старики и старухи, потомки длинноухих, если вы мне пещер своих не откроете, пеняйте на себя. Я, Викинг Тур, сам до них доберусь. Слышите, любители куриных голов?
И вот тут, если судить по ”Аку-аку”, произошло обратное. Афера не удалась, или удалась лишь отчасти. Главные фигуранты искомое не отдали, затаились. А Эстеван Эдан, тот самый первый помощник, правая рука, адепт и апостол, разрывавшийся между табу и любовью, - исчез. Сел, говорили мне, в лодку и уплыл на запад. Пропал...

Я поднимался дорогой, ведущей к Рано Као – самому большому кратеру на острове, - и остановился на развилке. Дорога направо вела к Оронго – древнему комплексу строений, так называемых «каменных лодок», куда и везут экскурсантов.
Тропа же налево шла на противоположную гряду кратера, куда экскурсии не водят. Казалось, сам Хейердал повел меня тропой, а не дорогой. А, может, и не он. Может и не он, если камни рапа-нуйские его не простили...
Первый привал пришелся на рощицу, как выяснилось, эвкалиптовую. Я потер в ладонях длинный сухой лист, и он ответил запахом лекарства - грудного сбора, что запаривали от кашля. Когда-то остров был лесистым. Но… войны, революции, жадность и глупость… Вырубили все. И Хейердал о роще не писал. Возможно, она выросла позже, за последние полвека. Хотя, вряд ли. Эвкалипт растет медленно, основательно. Древесные волокна сплетаются, отчего – я попробовал ножичком – дерево становится, крепким, как камень, и даже под пыткой тайн не откроет. 
Что мы знаем об отношениях длинноухих и деревьев? Заметьте, тексты на камнях не найдены, не исключено, что их вообще не было. Впрочем, камни и так шепчут... А вот деревья нужно было просить... Можно предположить, что «ронго-ронго» были заклинаниями. Диалог с деревьями? Для пришельцев, живущих в гармонии с природой, это общение естественно. Или все же мольба о возвращении - не потому ли для «кохау» использовался плавник - обломки родных деревьев, приносимых тем же восточным течением?.. 
Эвкалипт вряд ли что-то расскажет. Иное дело - кустарник, поросший на склоне. А вот и сосновая рощица, невысокая. Все молодое, зеленое. Они бы, думаю, открылись. Не помнят они Хейердалов обман, но вряд ли что-то знают. Камни - те, конечно, знают. Но и помнят...  

22 Рано Као (продолжение)
Скала - скалёнок, валун - валунёнок, лава - лавёнок, осыпь - осыпенок...
Рок Стоун «Геонеалогия»
Тропа, распадаясь на дорожки, мельчала и пропала совсем, когда я наконец выбрался на возвышенность, огляделся. Остров с вершины Рано Као просматривался весь. Взлетная полоса аэропорта, домики и дороги, небольшие рощицы. Изрезанные берега уходили на север и северо-восток. Приглядевшись, я обнаруживал махонькие фигурки моаи, платформы и горки. А вон и Рано Рараку – второй замечательный кратер. За ним полуостров Поике - пологою пирамидой в дымке. А справа и слева, и там, за Поике – океан. И горизонт, но не ровный, а чуть, неуловимо покатый, огибающий. И облака над бесконечной водой, отражаемые белесо в полированном океане.
Я пошел, торопясь, по желтой, сухой траве, покрывающей дымчато-черный вулканический туф, пошел напрямик и остановился на гребне. Заглянул в кратер. Со склонов огромной, почти километровой чаши Рано Као сбегали осыпи длинными острыми языками. Внизу кое-где блестела вода - озеро или, скорее, болото, почти сплошь заросшее тростником, зеленовато-бурой травой на кочках, наполненное светом отраженных небес. 
Чаша притягивала. По воде пошла рябь, тростник зашумел. И чаша тихонько запела, зашептала. Так шумит раковина. И радиоволны в динамике собранного только что транзисторного приемника. Приложи к уху. Слышишь? Шорохи небес, говор и писки невидимых днем светил... Нет? Но ведь кратеры для того и созданы, чтобы прикладывать к уху…
Зов, однако, шел не оттуда. 
Я огляделся и метрах в ста среди валунов и обломков увидел Трон. Настоящий, царский или шахский, монолит со спинкой и подлокотниками в окружении каменной свиты,. Вот где отдохну... Однако прямой дороги к нему не было. Я вернулся на тропу, обходя камни и трещины, и потерял его из виду, не мог найти, как ни старался. Пришлось вернуться на гребень. И вновь обнаружив его, двинуться по прямой, перебираясь с осторожностью, как бы не оступиться, не застрять в расщелине. На полпути к нему я увидел, что сверху, на спинке Трона лежит Кошачий, выветренный из туфа, поразивший сходством силуэта. Это он, - я чувствовал, - это он звал меня. И я пошел, поспешил, обходя валуны и ямы.
23 Кошачий 
Образ ”Кошачьего”... Тысячи лет живет кошка рядом с человеком. Проявляя понимание и толерантность, хитрость и мудрость. Кот ученый не случайно так назван. Мистическая его природа отразилась в приметах и пословицах. Говорят: ”Кошка чертей гоняет.” Потому в новый дом первой кошку запускают. ”Кота убить – семь лет удачи не видать”, ”Кошку девятая смерть донимает”- находим у В.И.Даля.  
В сказках Кошачий чаще всего выполняет функцию помощника и посредника между человеком и сущностями мира потустороннего, волшебного, а равно - и силами природы. Не потому ли с давних времен ваяли его из камня. Тут и пиетет к божеству, и стремление приручить. Хотя кошку, как известно, смирить невозможно, а вот задобрить, улестить - можно попытаться. Трудно, конечно. Тем более если речь идет о Пуме и Ягуаре, олицетворяющих саму Смерть. Принести жертвы и тогда уже просить о покровительстве, о помощи в замирении со стихиями. Сфинкс у египтян - такой вот. Огромный... А лапки сложил, и хвостик поджал... Каждый раз, приезжая в Каир, я приходил к нему, вслушивался, а он молчал, солидно, значительно. И по размеру видно, что мудрейший. С таким и помолчать вместе - душу согреет...
Кот ученый, котейко, баюн и рассказчик - и есть тот толмач, что человечий язык разумеет. А как же? Живет-то бок-о-бок, человечий характер знат-понимат. И он же, Кошачий то есть, переводит нам, странникам, с каменного и ветренного, ручейного и птичьего, травьего и лунного - да с какого хотите! Вот отчего на коленях у Кнорозова – Ася, кошечка, заметьте, заморская. Из тех, видать, что и мертвые языки хранит-бережет, толкует. 
У нас всегда жили кошки. Пупка, Юнька, Диво, Кохау... Прежде чем уйти на зарядку, я должен покормить ее, мою персидскую, трехцветную кошечку. Так мне завещано. ”Не обижать кошечку, кормить, убирать за ней, любить.” Что ж... Завет ведь и есть тот мостик, что души наши соединяет. Как же можно не исполнять? Как же можно не любить?!
Не потому ли сейчас и он - Кошачий - звал меня. Жалея, сочувстуя моему любопытству. Может быть, и ему дан завет три раза в день кормить меня чудесами, не перекармливая, но и не забывая о полднике. Завет любить меня, ухаживать за мной, кормить, не обижать... 

Здесь камень так близок...
  Так хрупок и тонок
Застывшего времени слой...
Чу? - ропот ли, 
Шепот ли,
Гул монотонный,
Невнятный, густой,
Настойчивый шум неолита
Из швов отшлифованных плит, 
Подогнанных так, что меж «ноо» и «лито»
Иголки не всунешь,
Молитва, молитва  
Сочится, звучит, не молчит...

Бывало во сне, а бывало - спросонок,  
Гу-гу и шу-шу из глубинных потемок - 
Чу? - точится - там, за стеной
Базарят-вокзалят, и плачет ребёнок, 
Голыш, валунёнок, скалёнок, лавенок,
Не деда ли Као внучок-осыпёнок?
А может, и сам он...
Постой... 
Да вот же 
В тени эвкалипта 
Свернулся в комочек, лежит... 
Молитва, молитва, молитва  
Звучит, не молчит...

И я поклонюсь и присяду,
Прикрою глаза и прильну.
И чувствую сердцем - душа его рада. 
И слышу: 
- Да ты ль это, милое чадо?
А, ну, покажись-ка? А, ну?!

Удачливых встретишь нечасто. 
Я вижу - доволен судьбой.
Веселая пташечка вольного счастья 
Кружит над твоей головой.

Ты жив! Ты - живой!
  Для чего же «Осанну!»
Поёшь 
и зовёшь непрестанно
Бессменно Несущего Крест?
Скажи, разве мало тебе океана?
И острова нашего - чем не Буяна?
И неба, и неба окрест?

Давай-ка, дружок, подымайся.
Успеешь о горнем, поди...
Как ласково солнышко осенью майской!..
А хочешь - да ты, если что, не стесняйся - 
Поешь, посиди, отдохни...

Тебя, голубок, не неволю
Шептания слушать мои...» 

Разбросаны камни по дикому полю. 
И ветер, 
 и шелест, 
  и шепот прибоя...

- Я слушаю, Рапа-Нуи...


Відкрити Коментарів 1

Сергей Черепанов. Тайна - о – Пасхи (пасхианские хроники, сиречь тайнолюбы), ч. 3

24 Рано Као (продолжение)
Царапая подошвы, спотыкаясь на каменистом лавовом склоне, поначалу не веришь, что все это вулканическое нагромождение Земля создает с великой любовью к человеку. И только дойдя до вершины, расположившись на теплом туфе, припомнишь, что ”любовница” по-английски – ”lover” (”лава”), и поймешь – так изливает планета жаркую душу свою и возводит горы, зовущие к покорению, - очень большие и очень красивые... А когда все уже остыло - душа ее бедная цепляется и виснет, постылая, брошенная…
Кто-то шептал-нашептывал... Намурлыкивал...
Камень был теплым. Расположившись на троне, я достал воду, хлеб и, развернув фольгу плавленого сыра, понес ко рту...
 Я до сих пор не знаю, несмотря на видео и фото, несмотря на ясную память и орлиную дальнозоркость, развиваемую ежедневными упражнениями и даруемую за труды, за тайнолюбие и путешественность, - ту, скажем точнее - далезоркость, под которой следует понимать комбинацию внутреннего и внешнего зрения, необходимую для достижения истинной зрелости, имеющей, как выяснилось только что, общие с далезоркостью корни, - несмотря на все это, я не могу доподлинно утверждать… 
(Извините, уважаемый читатель, в новом издании я опущу этот абзац, многословие всегда мешает.) 
Я увидел: совсем недалеко, на изгибе гребня лежал и смотрел Глаз – вытянутый, раскосый, с маленьким зрачком, будто списанный с плачущего египетского иероглифа. Слез было много. Три высохших борозды напомнили миф о рыдающем Виракоче на Воротах Солнца в Тиауанако. Могучем, всесильном Боге, которому ничто человеческое, как выясняется, не чуждо. Вот и слезы, одна за другой, потоком… О чем же Он плачет? Что пророчит?.. 
Плачущий Глаз походил на рыбу, выброшенную на берег, задыхающуюся. Ей осталось совсем немного – скатиться с гребня, упасть в воду, и – ожить, вильнув на прощанье, исчезая, возвращаясь в родную стихию… 
Это был Глаз эмигранта, не забывшего ни о чем, тоскующего смертельно, безнадежно, - я встречал такие и в США, и в Израиле…
Глаз Робинзона ... Следящий, не появился ли на горизонте парус...
Глаз Длинноухого… 

 Стоп. Давай разберемся. Сначала я увидел Трон. Потом - Кошачьего. А вот и Плачущий Глаз... Зачем это? Что все это значит? Трон - Кошачий - Глаз. И слезы - в чашу ... Я не знал... Следовало, наверное, замереть, забыть обо всем и, никуда не торопясь, слушать, слушать тихий шепот камней. Застыть, как бывало, при легком дрожании поплавка, не крупный ли карась подошел или коропчик? - подошел и нежно еле-еле касается, задевая бочком… Тут важно подождать, совсем немного…  
А я бросился снимать – на видео, на фото. И все испортил. Спугнул. Зашумела трава. Голоса смолкли. Мне ничего не осталось, как побрести навстречу, и я пошел по кромке кратера. Но чем ближе я подбирался, тем менее сохранялось сходство. Глаз на глазах разваливался, распадаясь на камни и тени. Напоминая, что великое видится на расстоянии. Великое... К тайне вплотную подходить не следует.
 
На юго-западную оконечность острова я добрался к полудню. Расположился на гребне отвесной стены кратера, нависающего, как оказалось, над узкой береговой полосой и набегающим океаном, - расположился и долго глядел вдаль. Воздух был удивительно чист и прозрачен. Небеса открылись, углубились, и я увидел отчетливо, что земля закругляется. Линия горизонта оказалась дугой. Почти незаметной, пологой. Но этого было достаточно, чтобы смягчить бесконечность пространства и дать страннику надежду на возвращение. Если Земля круглая, значит, рано или поздно обогнем, доплывем, вернемся. Интересно, что бы решили длинноухие, не ведавшие о таком явлении, как оптический обман. Они верили, что земля плоская. Значит – вот он, край света, место, где Земля закругляется. И там – совсем недалеко – Страшный Игуасу, водопад, низвергающийся в царство теней. Край Земли - откуда нет возврата... 
Боже мой, как же они боялись, как томились - и все равно уходили туда, за край… 

... Пройдут года, и мне доведется вновь - нет, не почувствовать, нам это уже никогда не удастся, - а лишь прикоснуться к измученной душе странника-первопроходца. 

Мыс Рока - самая западная точка Европы. Я стою над пенными полосами прибоя. Стою там, куда по преданию приходил Эль-Кано, первый из капитанов, обогнувших Землю. Погибнет Магеллан, глава экспедиции, и четверо его капитанов, из двух с половиной сотен моряков останется дюжина. Эль-Кано выживет, сдюжит. Потому что ребенком, и когда подрос и возмужал - прибегал сюда, на высокий берег, и стоит сейчас рядом со мной, и следит, следит... Ждет, когда вдали, на горизонте, в тумане удивительных тайн и чудесных приключений, над ужасом и мраком пучины, над бездной левиафаном - появится парус - символ одиночества и мечты. 

Парус и я... Я слежу, не отрываясь, я вглядываюсь, и мне чудится, будто и он смотрит на меня, застрявшего на берегу, сочувствует и уверяет - куда бы я ни пошел, следом за ним или в обратную сторону - мы все равно когда-нибудь встретимся, земля-то, как видите, круглая. И я верю, как поверили ему Магеллан и Эль-Кано, и многие вслед за ними, и до них... Парус и я...
  
  Облака - те, что на горизонте, - висели низко и отражались белесо в серых, сливающихся в невидимую рябь, далеких волнах, а ближние спешили навстречу, ко мне – равноудаленному от вод и небес. Внизу шумел, набегая, прибой. И такой же белый пенистый ободок ходил у скалы, безлюдного островка, куда завещанный предками ритуал обязывает молодых рапа-нуйцев плыть за первым снесенным яйцом. 
И они плывут. Завет ведь и есть тот мостик, что души соединяет. Потому, наверное, и Хейердал увидел в ритуальном заплыве отражение легенды о переселении на о.Пасхи. Вот только не заметил, что плывут-то именно за яйцом! За кем же приплыли предки, раз юноши - за яйцом? Пока что за яйцом, а там, глядишь, и за Солнцем поплывут…  

  Облака расступились и, отмеченные солнцем, на другой стороне кратера появились домики Оронго, но перебраться к ним коротким путем не было никакой возможности. Слишком отвесно. Предстоял долгий обратный путь, а камни уже не шептали.
 В Оронго (О! Ронго!) я добрался уже к закату. Залез в лодки-жилища, как положено, на четвереньках – гномьи домики иначе не позволяли, извозился в грязи и паутине. Отснял, чего следует: птицечеловеков и нового бога Маке-Маке с большими круглыми глазами и ушами. Напился у охранников привозной воды из бака, и еще три часа – ни такси, ни автобусов уже не было – целиною напрямик, сквозь мелкий кустарник и перелески, дважды в сумерках чуть не упал, и все же потом упал, подряпав коленку. Доковылял и ужинал в одиночестве, глядя во тьму, вслушиваясь в шум океана, припоминая: ”Что же я забыл? Что-то важное...” И только засыпая, вспомнил, о чем. «Боже мой, как же Ему, бедному, одиноко. Белым треугольничком, над бездной, во тьме...» 
25 Птицы (Сон №2 – ночь вторая).
  Аку-Аку. Ронго-ронго. Маке-Маке...
  Окрыленные слова
Мне снились птицы.
Много птиц. Птицы заполнили все, и небо и землю. Весь мой сон. И не просто заполнили - заполонили – жили в нем: вылупливались, носились, клевали, гнездились, высиживали птенцов, улетали и возвращались... 
И вдруг - запели. Все разом. И те, что умели летать, запели о небесном, а прочие – о земном. И жалко стало последних – быть птицами и не летать. Все равно, что быть людьми, и не искать Бога. 
Я проснулся. За окном была ночь. Океан ходил, волны накатывали и остров подрагивал, точно лайнер в турбулентном потоке. И я снова уснул. Под самое утро сны вещие, тонкие, истинные.  
Снова побежали картины:  
Золотой Петушок, и Рухх, и «птички» на погонах у папы, и Чайка по имени Джонатан… 
Ожили птицы на гербах: российском, германском, американском… И наш тризуб – затрепетал, вскинулся. Стая росла. Как много гербов «с птичкой», с орлами! 
Наконец приблизились кондоры. Тот, детский, жюльверновский. Схватил меня и понес, поднимая все выше и выше. 
Вот они - внизу. Горы.
Взлетающий Кондор - горою - в начале Священной Долины, и Нахохлившийся - в конце. И Черноголовый кондор - передней горкой - на фоне снежной вершины Сан-Хосе в Ло Вальдесе, и там же - «индейский камень».  
И мы уже летим вместе, мы - одно, как в «Аватаре». Взмываем и, пройдя над вершинами - вниз. Быстрее, быстрее! На бреющем, так низко, что рисунки, огромные рисунки Наска слились в одно непрерывное мелькание. И только взяв курс на океан, поднялись и я, оглянувшись, схватил на мгновение: «Плоскогорье. Борозды свиваются в рисунки. Вон - Кондор. А там – Птенец...»
Я снова проснулся. И слушал, вслушивался. Океан шумел, напоминая, шептал: ”Божество Ашшур – у ассирийцев, Симург – у персов, Исида – у египтян”. Океан накатывал: ”Гаруда – у индусов, Морриган у кельтов, Сирин – у славян”. Уходил, утихал: ”Ангелы, Архангелы – все крылаты, все...” 
Нет, не случайно бают о Вороне и Кукушке, как о мудреце и пророчице, об Аисте - и тайне рождения, о Фениксе - и бессмертии, о Петухе – провозвестнике зари и победителе темных сил... 
Птичий, в отличие от Кошачьего, - не привязан цепью к дубу. Птичий - принципиально свободен. Свободен по природе своей. Потому что рассказать, поведать о тайне - это только полдела. Нужно идти, плыть, лететь. Он - Птичий - перевозчик, путешественник. Волшебный, несущийся за тридевять земель, в тридесятое царство, и нет равного тому помощнику верному, отчего и редкая сказка без него обходится. (Вот откуда на гербах.)
С высоты птичьего полета остров Пасхи напоминает орла. Правда, поначалу меня смущала различная длина крыльев, но, глянув в ночное небо, я обнаружил, что и Аль-Таир (альфа Орла) делит созвездие на неравные отрезки. Созвездие оживает. Всматривается зорко, чувствительно, цепко. И я вглядываюсь в ответ и вижу - нет, конечно, это невозможно - вижу ”Глаз” - удивительную туманность, обнаруженную в сверхтелескоп совсем недавно.
Вот-вот, еще мгновение и, поджав одно крыло, сорвется он, ринется вниз... 
Кажется, и остров в зависимости от ракурса то летит, то плывет, сходство то улетучивается, а то усиливается, будто и не остров вовсе, а нечто крылатое в дымке - придуманное, неуловимое. Местное название острова - Рапа-Нуи - как видите, тоже крылато, причем, одно из них (Нуи) - короче другого (Рапа). Аль-Таир, Рапа-Нуи, Кон-Тики... Похоже, что имена эти слетели оттуда...  
Не потому ли здесь так популярна птичка: в легендах и статуэтках родовых пещер, в рисунках - от примитивных пещерных петроглифов - до Птицечеловека. И он же – Птицечеловек - на табличках ронго-ронго…
... Пять утра... Лучшее время. Ранние полусонные мысли идут чистейшим потоком, слетают с небес неожиданными открытиями. Нужно только немного подождать, понежиться... И тогда проявится очевидное. Значит, так:
Ронго-ронго - окрыленное слово.
Звук «О» - обозначен на табличках четырехпалым символом. 
«Три черточки и большой, три черточки и большой... - так старик цитировал Доктора. - Четырехпалая лапка.»  
Отсюда следует...
Конечно... Как же я раньше?!
Лапка-то на «ронго-ронго» - птичья!
- Птичья! Птичья! – загомонили вокруг...
 
26 Рано Рараку (третий день на острове) 
 «Самое главное, - говорил о.Александр, - это встреча. Если каждый из вас серьезно подумает о своем внутреннем пути - как таинственны сцепления обстоятельств, пересечения людей, книг, жизненных ситуаций, - он поймет, Кто его вел, Кто продолжает ходить по миру, стучать в бесчисленные сердца и звать людей за Собой и к Себе».

 Таксист согласился везти меня за десятку, но просил никому об этом не рассказывать. 
- Я местных не понимаю – ну и что, что суббота. Есть работа – работай. А хочешь три часа в день и два выходных – так не жалуйся. И не завидуй. «У тебя – четыре машины...» И возьму через месяц пятую. Вы, кстати, арендовать не хотите? У меня – недорого.
Педро (снова Педро…) - чилиец. Приехал на остров с женой и дочкой. За пять лет раскрутился, хочет еще завести лошадей, и велосипеды – сдавать в аренду для туристов, а потом выкупит домик. А так 200 баксов каждый месяц отдавать... Или, как вы считаете? Лучше, может, свой построить? Прочный, каменный. Не то, что здесь, из щитов, из тростника – дунь и разлетится...
У него, кстати, своя версия происхождения моаи:
- Пришельцы дурели от безделья – остров маленький, скука, тоска – народ надо чем-то занимать. Иначе анархия, преступность, разврат… Вот и придумали шоу - скульптурно-спортивное! А меня занимать не надо, я скучать не умею… 
Старик? Глухой? Беспалый? Маленький такой? Знаю. Кто ж Эдичку не знает... Зачем он вам? Я сам вас в пещеры сведу… Хотите завтра?
 Я промолчал. Педро парень хороший, мне такие нравятся, но шепот камней, увы, заглушает.

Он привез меня рано. К Рано Рараку надо приезжать пораньше, пока туристы завтракают. Потом их доставят сюда. И начнется: группы множатся, гиды тычут разноцветными зонтами в статуи, поражают количеством стоящих и размером лежащих, ведут на гребень кратера – гуд вью фор фото! - и обратно, по машинам. Потоком…
Вот и я заспешил, ускорил шаги и первых моаи снимал торопливо. Я понимал, как опасно потеряться в этом потоке туристов, и оттого сам засуетился и упустил бы, наверняка, прозевал самое-самое – если бы не гора, увенчавшая полуостров Поике. Словно огромная пирамида оттенила она окрестности Рано Рараку: каменистые поля, разделенные невысокими изгородями, ритуальный плац, платформу и на ней - пятнадцать фигур, чернеющих на фоне моря. Утренний туман - тот самый ”дым голубоватый, подымающийся над водой” - соединил гору, сотворенную Богом, и богов, изваянных человеком. И вот какая картина пришла мне на память: Гиза. Силуэт Великой пирамиды. Фигура Сфинкса в закатных лучах. Лапки сложены, лик безмятежный. Хочется глядеть и глядеть, не отрываясь, но гид торопит, туристов просят к автобусам. «Пора! – говорят им. - Пора возвращаться…»  
А здесь у меня целый день впереди! Раннее утро, такси будет вечером. Необходимое спокойствие вернулось; в окошко видоискателя всматриваюсь без суеты, не отвлекаясь на стук сердца. Как и следует тайнолюбу.
Взобравшись на гребень, я снова пошел налево, собираясь обойти кратер по часовой стрелке, но уже не снаружи, а внутри кратера - в отличие от чаши Рано Као – Рано Рараку напоминал блюдце. Вокруг озера, по берегам поросшего тростником, вилась едва заметная тропа. Яркая светло-салатовая трава, темно-зеленая вода в промежутках - справа, и многоцветный - от соломенного и ярко-желтого до оранжевого и буро-красного, даже фиолетового - песчаник слева, давали особое сочетание, имеющее смысл, угадать который мне не удавалось. 
И тут я увидел - кого бы вы думали? Верно! Кошачьего – песчаного, небольшого, размером с детскую кроватку, сохранившегося плохо, и оттого, наверное, тихого и молчаливого. Тут уж я не торопился. Обошел кругом. Снял с разных позиций, стараясь, чтобы обычный туристский мусор – бутылки, банки, обертки – не попал в объектив, и присел рядом, в надежде уловить, услышать; котик молчал, сопел, и лишь когда я поднялся, - шепнул: ”марсик” – так, наверное, его звали, но почему с маленькой, а не заглавной буквы?.. 
Откуда эти мысли, фантазии? Кто шепчет? И здесь, как и в Рано Као, первым меня встречает Кошачий…
И валуны, и цветная земля кратера готовы что-то рассказать, явить. Я вгляделся в рельеф и увидел кречета - настоящего, живого, - на фоне осыпи такого же колера. ”Обратите внимание - сообщала осыпь, - на эти бурые выходы там, где замерла птица. Всякий студент-геолог знает, что это… » «Я прилетел сюда, - перебивал кречет, - не случайно, - делать мне больше нечего! – а затем, чтобы вы заметили меня, представителя гордого-горного… Тайна крылата...”
Голоса приходили... Звучали? Не знаю. Это другое. Возможно, кратер действовал как пирамида или каменное зеркало, усиливая дыхание живой, а равно и сопение и лепет только на первый взгляд неживой природы. И пусть невнятно, сбивчиво, шепеляво, - пускай я сомневался, – но чувствовал: Что-то будет впереди. Что-то, может быть, самое-самое…(Самое-самое... Окрыленное!)
Так я добрался до противоположной стороны Рано Рараку и отсюда, с красного марсианского гребня увидел туристов. Фигурки появлялись там, где утром стоял и я, – на длинном покатом крыле, крыле гигантском - ангельском или демоническом. Фотографировались и, слава богу, задерживались ненадолго.
- Эй! - замахал я зачем-то. Но там - не увидели, или не смотрели.
К полудню, пройдя примерно ѕ окружности кратера, я вышел на самую высокую точку. Привалился к лежачему недоделанному истукану и вдруг ощутил себя на троне, на Троне! - на том единственно достойном месте для каждого человека на Земле! - И жадно наминая и запивая бутерброды водицей, быстро нашел Кошачьего, малютку «марсика», и там - за разноцветием Рано Рараку, фигурками моаи, за малыми горками-вулканчиками, аккуратными, словно пирамиды, за полями и перелесками - в дымке - старого знакомого, Рано Као. Дальняя кромка кратера возвышалась, и всем видом своим являл он Око - овальное, сощуренное Око, глядящее вдаль.
Все повторялось. Трон... Кошачий... Человек обязан вглядываться, всматриваться, пожирать этот мир глазами. Двумя глазами - словно ранами, жаждущими исцеления. Рано Као... Рано Рараку...

 ...Лавра. Да, именно так. Обилие моаи и платформ, фабрика идолов, многообразие петроглифов и статуеток различных религиозных культов, тщательно скрываемые родовые пещеры... 
Остров создавался, как сакральный, священно-сокрытый. Отсюда, с гребня Рано Рараку это уже очевидно. Подобие Мачу-Пикчу, Гелиополя, или, может быть, - Лхасы. Град небесный. Когда-то в ХУ1 веке Гитмар Мекленбуржский насчитал в Киеве более 400 церквей. А тут более 400 моаи. Тоже священная земля. Иерусалим земли рапа-нуйской. 
Аргументом в пользу Лавры является и ронго-ронго - письменность, в те времена - синоним тайного знания. Если учесть к тому же, что жители соседних островов грамоты не знали. 
И наконец четырехпалая рука на табличках. Не о мощах ли намекают? Лавра без мощей, без особого рода чудес, без артефактов, без легенд - и не Лавра вовсе… Здесь же всего в изобилии! Мистические образы Кошачьего, Птицечеловека, Плачущего глаза, необъяснимый ритуал отбеливания рапа-нуйских девушек... А притча об Эстеване Эдане, последнем длинноухом - хранителе, спасителе тайн. А байки старика с кошками… 
Итак, остров сакрален. Вот только непонятно – почему именно этот - о.Пасхи? Почему не Галапагосы или Гавайи? 
Меня всегда мучил вопрос: почему Киев - место сие, эти именно берега Днепра – не ниже и не выше? 
А совсем недавно в интернете обнаружил, что на карте рельеф Киева повторяет некий профиль. Волевой, мужской, с характерным хохолком-хвостиком-оселедцем. Чей, спросите? Шумера или трипольца? А кто-то узрит в нем индейца или казака. Ясно одно: в основе Города - Лик Человеческий. Значит – человечный. 
Киев-Киев...
А тут?..  
Для чего созданы острова... Чтобы каждый, в том числе и не одаренный альпинистским здоровьем, мог ощутить себя покорителем вершин. И в самом деле – стоило забраться на гребень Рано Рараку – каких-то двести метров – и ты уже на вершине шеститысячника, и не важно, что большая часть горы – под водой. Чувство горнее, ощущение близости к небу – вот критерий выбора места для Храма. Лавра наша и Мачу-Пикчу – именно такие...

Глянув вниз, я обнаружил, что у стены кратера начиналось ... поле? Нет, вырасти на нем ничего, кроме камней, не могло, скорее - поле-не-поле: редкие кустики выжженной травы пробивались сквозь валуны, большие и малые. Перегороженное зачем-то несколькими каменными валами-заборами, продолжалось оно до дороги, по которой изредка пробегали такси и туристические автобусы. За ним открывались ритуальный плац, и платформа, самая большая на острове, с пятнадцатью моаи, а за ней – отвесные склоны Поике, океанские дали. А там и Америка.
Если Хейердал прав, то они – длинноухие - должны были приплыть именно сюда, обогнув Поике слева - справа берега полуострова для высадки не годятся, - слева, во-он туда – в бухточку сразу за платформой. И действительно, присмотревшись, я увидел недалеко от нее строение в виде перевернутой лодки, но современное, двухэтажное, за ним – маячок, яхту, развешенные для сушки сети.  
- Вот где искупаюсь! – подумалось мне, и солнце, разогнав облака, идею мгновенно одобрило; снизу, с поля-не-поля потянуло теплом нагретых камней, высушенной травы, и я решил не замыкать круг, а спуститься здесь, с кручи, и наверняка спустился бы, будь у меня альпинистское снаряжение и опыт скалолаза. Или, скажем, дельтаплан и соответствующие навыки. Или – крылья. Легкие, дюралевые, помните, из довоенного кино? Я представил, как соскальзываю с обрыва и, выходя из пике у самой земли, на высоте каких-нибудь полутора-двух метров мгновенно, то есть достаточно медленно, чтобы ощутить прелесть полета, перелетаю один, затем второй, третий каменные валы и мягко, а не локтями и коленями, торможу у самой воды во дворе смотрителя маяка... 
Мне же пришлось движение по гребню завершить, протопать еще целый час и выйти туда, откуда вошел. Солнце припекало. Устал и захотелось свернуть направо, к стоянке автобусов – там тень, вода, киоск… Соблазн был велик. Но разве я похож на такого? И тропа повела налево - я не спросил, почему.
 Так я вышел к подножию кратера – как раз туда, куда собирался спуститься или слететь, и был вознагражден за труды - встретил моаи необычного.  
Всем известен истукан типичный – унылый, узколобый чурбан, вытянуто-сутулый, безногий бюрократ в шляпе. Я, кажется, догадываюсь, кто этих уродов ваял. Вот оно - овеществленное в камне проклятие - в спину уходящему страннику: «А что б тебя там, куда несет, плющило-корежило! И перекосило! И чтоб тебе ноги отнялись!» - И совсем уже нецензурная тирада насчет еле обозначенного (процарапанного) висящего органа - плач местной Пенелопы в стиле моаи. 
Этого же - нетипичного - ваяли с уважением и любовью. Потому и на человека похож: обратите внимание на форму головы, черты лица, пропорции тела. Оказалось, он намного старше своих стилизованных потомков, а, может, и не потомков – уши у него тоже человеческие, нормальные. Короткоухий? 
Он сидел на корточках, лицом к стене кратера, и смотрел на нее, как на икону. 
...Сейчас мне многое кажется понятным, а тогда, в момент первой нашей встречи ничего особенного я не заметил, не обратил внимания на молитвенную позу его, не придал значения ни тому, куда глядит, ни кому молится. Эта мысль пришла позже и легла, как обтесанный, отшлифованный индейцами многоугольный камень – точно в стену моих фантазий, без единого зазора, навек. Правда и в том, что ни тогда, ни после имени своего нетипичный не назвал. Ни шепотом, ни намеком. Кто же он? Неизвестный солдат местной войны разноухих? Памятник тайнолюбу? А, может быть, это - ты сам, приведенный сюда всей логикой твоей жизни. Тогда и имя ему - нет-нет, не Эдуард, - мое ему имя. Не потому ли он не назвался: подумал, наверное, - рано, еще не время, или боялся спугнуть, отвлечь меня от чего-то более важного...
Я присел рядом с ним на корточки и поднял глаза. В двух метрах от меня вверх уходила внешняя стена кратера. Неровная, в трещинах, кое-где поросшая кустами и травой. «Лицом к лицу лица не увидать.» Не то ли случилось с Плачущим Глазом на Рано Као? И я - нет, не услышал - почувствовал: нетипичный дал направление – ”прочь от стены, прямо!” - по полю-не-полю – напрямик! - хорошее украинское слово ”навпростэць!” – по камням, наваленным, как пушечные ядра или дыни на барже, с риском оступиться и подвернуть ногу, в полном сосредоточении и внимании к земле, излившей свою окаменевшую душу, - опустив голову, чтобы только в самом конце поля-не-поля, дойдя до дороги, оглянуться и ...
27 «Его тайна - на первом месте, она главная». (о. Александр)

Иду напрямик, напрямик, напрямик.
Иду по камням, по камням.
И если ты спросишь меня напрямик –
Ответа не дам я, не дам!

Не дам, потому что камнями земля 
Меня приковала. Поля-не-поля...
Сплошь камни-да-камни, конца не видать,
И глаз не поднять, не поднять.

Но дай мне мечту – после тяжких трудов,
На склоне моих каменистых годов - 
Окликни! Окликни! Я сдохнуть готов!
Улыбки Твоей не боюсь.
Окликни! И я оглянусь! 

(Это сейчас я размышляю и умствую, пытаюсь понять, что со мной было, что я чувствовал... 
Был ли страх? 
 Кто-то скажет:
- Ну и что, что же здесь особенного? Кругом люди, туристы, ни диких зверей, ни ядовитых змей, ни пауков, ни ураганов, ни воров-бандитов... Чего здесь бояться? Не ребенок... Допустим, в нехорошем доме, повернулся спиной к зеркалу, или зачем-то открытому окну, или к двери в подвал, к кладовке, к темному углу - и там, сзади, кто-то есть - призрак, вампир, безумный брат с ножом или бритвой, тень мелькнула... А здесь?..
Чем дальше я шел, уходил не оборачиваясь, тем сильнее чувствовал, нет, не присутствие, - что-то должно произойти. Огромное, как океан. Очень большое. Способное захлестнуть меня, накрыть с головой. Не помню, думал ли я о цунами...Но страха не было. 
Может быть - неуверенность, неловкость какая-то? Бывает, тебя окликнули, ты еще не обернулся, но голос такой знакомый... А вдруг обернешься и не узнаешь? Бывает так - обернешься, смотришь и не узнаёшь, вот незадача... и вдруг - так это же Танечка, моя одноклассница, в которую был влюблен сорок лет тому, боже, как она изменилась... Сквозь те черты просвечивает старость - пора невеселая. Печальная пора... 
Нет, ни печали, ни тоски. Я ничего не боялся. Ни боли, ни старости. Ни жизни. И ни того, что будет после. Ни времени и будущего. Ни за себя, ни за маму и детей, ни за Киев, ни за все человечество. 
Я вообще - совсем-совсем - не боялся. И даже того, что оглянусь и ничего не увижу.
Я знал - откуда? - знал, что моя Тайна - прекрасная, мудрая и добрая - как мама, молодость и о.Александр.
И даже нетерпения не было. 
Я шел камням, по обнаженной запекшейся земле...) 

28 Тайноведец

«Есть сверхъестественные пути,  другого нет ничего».
  о. Александр

Разговор в соборе:
- Тато! А ото – Бог?
- Той, що злива – Бог, а поряд – Исус Хрыстос. А звэрху – оно, пташка – то Дух Святый.
- А чому в того – такэ, трыкутнэ, а в Исуса – коло? 
- Э-ге ж… Мабуть… мабуть, цэ – рай. Рай. Живуть воны в Раю, на Гори (трыкутнык – то гора) - и сонэчко, и пташечка, бачиш, спивае…  
- Як у нас в Карпатах?
- Так, сынку, так… 

29 Место встречи 
«Здесь происходит встреча - не просто концентрация мысли, не просто погружение в океан духовности, а встреча личности с Ликом, Который стоит над миром и в мире».
  о.Александр 
Рай... В щелочку? Нет-нет! Что вы! Широчайше раскрытыми глазами, огромными глазами нового бога Маке-Маке, двумя глазами-кратерами - вот как надо смотреть! Так смотрит ребенок, переполненный удивлением и жаждою познания. Такие глаза у брошенного на острове, потерявшего весь мир, оплакавшего и боготворящего все, что оставил за горизонтом. Эль-Кано на мысе Рока и Робинзон на необитаемом. Несбывшееся и Утраченное. Два крыла неизбывной тоски. 
Рай... Первый раз Ты пришел ко мне, когда я родился. Пришел во Славе и дал мне вечную жизнь, да-да, именно так я и чувствую до сих пор - бесконечную. Теперь я понимаю, почему Апостол назвал Твое пришествие греческим словом - Парусия. Ты - обещание встречи. Ты - Парус, и я - на обрывистом берегу. Наконец мы увидим друг друга!  
Рай... Я не стал ждать, когда Ты придешь во второй раз ко всем. Я сам пришел сюда, в дом Твой, и Ты меня не прогнал. Позволил мне идти к Тебе непрерывной дорогой неявного счастья. Приглядываясь, прислушиваясь, прикасаясь.
Рай... Каждое мгновение я живу здесь так, как мечтал. Нет большего утоления. И большей печали, потому что отсюда, с вершины моей жизни, путь возможен только вниз, не считая, впрочем, небес... 
Рай... Спокойный и ласковый.  

30 Окрыленное Слово
«Приходит благодать - через внутренний опыт встречи с Ним. Это как любовь, это как ликование, это как победа, как музыка сфер. Благодать - это новая жизнь».
  о.Александр
Я вышел на дорогу и оглянулся.
И не мог уже оторваться, глаз не мог отвести от Лица Его – открытого, чуть насмешливого, но - по-хорошему, по-доброму. Нет ничего радостнее такого молчаливого диалога. Словно встретил нежданно старого друга, по-настоящему близкого и родного тебе человека, которого уже и повидать-то не чаял, и перед тем, как броситься и обнять, смотришь в благостные, чуть усталые глаза его и разглядываешь его лицо – и морщины, и лоб, и нос, и щечки, и губы в улыбке и снова возвращаешься и видишь себя в глазах, в зрачках его – и не веришь: «Неужели это ты, друже?!..»
Отсюда, с этого места, раскинув пологие крылья, Рано Рараку смотрелся в точности как… Видали «птичку» на погонах у летчиков? Помести в центре известное фото Эрнеста Хемингуэя или Антуана де Сент-Экзюпери, и получишь Рараку – бывшего ангела с ёлки, а ныне немолодого уже херувима с крыльями, моего одногодку, одноклассника, старого дружка, которого уж нет, и вдруг – вот он, взаправду...  
(Ах, правда, где она - правда... Кто-то в отличие от меня лик его не увидит, скажет – показалось. И ни за что не докажешь, что шел не увидевший не тем путем, жил не так. «Показалось...» Так может сказать только турист групповой, любопытный. Тайнолюб такого не скажет, он бережет, лелеет чудесное, и в этом его правда.  
Впрочем, сейчас, по прошествии времени, глядя на фотографию, и я уже не уверен, и благодарен этой неуверенности – значит, не все душевные превращения, не все этапы духовного возрастания позади. Значит, надобно пристальней, доверчивей открывать душу и свое мясное сердце, свои беловато-серые мозги наполняя фантазиями - близкими, кровными, желанными... )
Чем дольше я смотрел, тем увереннее и ярче проявлялись черты живого портрета: вот – фас, открытый, с родимым прищуром, с хитринкой - чуть ли не чертика с языком, – вот тебе! Мне очень хочется быть таким - чайкой по имени Рараку, - легким, добрым, крылатым. 
А вот то же Лицо, в одном поле, по Пикассо, но в три четверти, и выражение его уже другое – задумчивое, покойное, благодатное, иконописное, от Феофана Грека или Андрея Рублева, лицо одаренного всяческими талантами, постигшего все науки, дельного помощника и житейски опытного советчика - слова его долго прячутся в бороде и усах, прежде чем покинуть хозяина – мудреца и учителя; и это Лицо мне близкое, лицо Ближнего моего. И вот еще что – обратите внимание на руки – обе к небу, в молитве, в благословении. 
(... Я стал замечать, что теперь, переступив порог храма или картинной галереи, первым делом ищу, вглядываюсь в лики на иконах, ищу сходство, или выражение, или крылатую композицию, а выйдя на свет - продолжаю, всматриваюсь в лица прохожих, пытаюсь найти, уловить отражение, ласковые отсветы ...)
Здравствуй, Окрыленное Слово! Теперь я не только слышу, но и вижу Тебя.
Мы смотрели друг на друга, смотрели, не отрываясь. «Джексон оказалась мужчиной!» - улыбался Степан Сундуков, разбавляя мое молитвенное состояние, понижая процент меда в моей эйфории... 
Вмешалось солнце, тени начали смещаться, и я принялся снимать. На видео, на фото...

31 Версии

  «Смотрите внимательнее на ноль, ибо ноль не то, за что вы его принимаете»
  Даниил Хармс

Вам по-прежнему хочется знать, кто прибыл на остров? Почему приплыли именно сюда? И почему остались? И что было потом?
Вы хотите подробнее? Что ж, извольте.
 
Версия первая. Индейцы.
Перуанские индейцы, как и их предки, верят, что горы - это боги. ”Очень большие и очень красивые!” И возразить, действительно, нечего. 
Инки не возводили пирамиды, как майя или ацтеки, а, помогая Создателю, украшали горы, прорезывая, надстраивая, декорируя посадками и драпируя террасами так, чтобы ни у кого не возникало сомнений: эта гора – Кондор, а эта – Пума, а эти – Лама с Детенышем...
Работа над портретом Горы-Бога была неразрывно связана с земле-делием. Заметьте, как по-новому слышится и воспринимается смысл этого слова. Новизна такого земле-делия - не только в восстановлении плодородия, в озеленении скалистых гор, а прежде всего - в соединении ежедневного труда с богостроительством, в том, чтобы одновременно растить хлеб на-сущный и - над-сущный. Такой труд - труд-ритуал, труд-молитва - уже не воспринимался, как повинность. Труд вдохновенный и социальная гармония предопределили высокую продуктивность земледелия: сотни сортов картофеля и зерновых, выведенные индейцами, до сих пор вызывают у специалистов восхищение. 
Земле-Делец - окрыленное слово.  
Не потому ли так прекрасны горы, изваянные Творцом и человеком, в четыре руки, в четыре крыла?.. 

Я не знаю, почему им пришлось уйти, уплыть далеко-далеко. На это у меня нет ответа.
А вот почему пристали к острову и остались на нем жить? Очень просто. Они искали место для высадки и обогнули полуостров Поике, но не справа, как считал Хейердал, а слева. И тут, при входе в залив увидели Его - Рараку, милого индейскому сердцу Птичьего, взявшего под свое крыло долгожданных гостей. 
Представляю, с каким восторгом узнали они крылатого ангела, Птицечеловека! И, вглядевшись в Лик Его, спокойный и радостный, поверили: долгий путь позади, мы - у Него в гостях, в Его доме. На нашей новой, обетованной родине.  
Вот почему остров был превращен в Лавру, в один большой Храмовый комплекс. Вот только гор для драпировки не хватало: два кратера - разве это масштаб?
Затем... возможно, как говорил Педро, гости загостились, обленились. Нельзя исключать и деградацию клерикальной власти, моду на персональных божков, распродажу индульгенций на «дощечках»… Стало скучно и противно. А дальше – вы знаете…
Версия вторая. Виракочи.
Итак, с высадкой на остров я угадал. Самая большая платформа, нетипичный моаи. И Крылатый Лик мне не привиделся. Они приплыли сюда. Виракочи (не хотите перевести, как - «до виры охочии»?) - белые бородатые Жрецы, Учителя, Просвещенные Посвященные, люди Молитвы, Творчества и Науки. Им было открыто, что Пришествие нужно готовить. С помощью пирамид, ступ, каменных зеркал, медных крыш, аскезы, мантр, медитаций... И стали они отбирать тех, кто способен к молитве-контакту. Помните, кому являлись Небесные? Людям простым, далеким от цивилизации. И, конечно, доверчивым, наивным, чистым сердцем и душой. А также – их лидерам. Моисей для того и увел народ в пустыню, староверы сокрылись в скитах за Полярным кругом, виракочи поначалу нашли тишину в горах (Мачу-Пикчу?), а затем, обнаруженные, ушли в Океан. Для новых ритуалов требовались новые пространства, позволяющие добиться не только эффекта «очищения», но и, простите за пример, эффекта «майдана», когда лидеры возбуждают в народе веру и сами зажигаются от такого усилителя (народа!). Чаша Рано Рараку в точности повторяет форму стадиона. Вот где место для вселенской молитвы. Вот где озеро для приводнения Его Ковчега.
Оказывается, не только капитан Грант плыл на край света в поисках земли обетованной... 
  Напомним, однако, что Грант святой земли не нашел. Да и есть ли она вообще... А если и виракочи не дождались? Если ждали-ждали и устали, погрязли в неверии?  
Боюсь, не думали они, бедолаги, можно ли так высоко поднимать планку духовности. Не обернется ли ожидание Пришествия - очередная утопия - очередной кровью? Забыли длинноухие, что «не прекрасным единым жив человек». А ленцой и завистью, злобой и жадностью. И началось:
«А за какие-такие красивые уши им всё?» – спросили местные короткоухие люди. «Почему это отбеливают только смазливых и молодых?!» – поддержали их жены. «Даешь каждому отдельную пещеру и бога в комплекте! И кур! Долой куррумпи...! В концлагерь их, на стадион! К борьбе за дело будьте гото...» Короче – в ров…

Я всматриваюсь в изображения длинноухих и осознаю - аборигены пришельцев не поняли, - вот она, типичная беда миссионеров. Местный резчик по дереву, как и художник экспедиции Кука - по-видимому, люди религиозные, потому и делали акцент не на ушах. Глаза - вот центр произведения. В них - трагедия несовпадения культур. Культур - мультур. Пожалуйста, не смотрите на уши, впрочем, вы уже и не смотрите...  
Версия третья. Марсиане.
Марсиане?! А почему, собственно, не они? Четырехпалые, как положено: Марс – 4 буквы, Земля – 5. И «марсик» шепчет, и доказательств довольно. А прибыли они с покойного Марса предупредить о трагедии тамошней цивилизации, превратившей планету в пустыню, потому что «МАРС», имя, специально придуманное для нас пришельцами; если прочесть его правильно, справа налево. Что получится? Во-от…

Плачь, плачь, Плачущий Глаз!
Плачьте, плачьте, Плачущие Глаза!
МАРС – читаю в который раз!
СРАМ! – поправляет меня слеза.
Впрочем, и это напрасный труд. 
Идет по Земле не сын, а ТУРИСТ.
Скоро и Пасхи они заТСИРУТ,
Если не перевернуть лист. 

Если тайну Земле не вернуть.
Если не выбрать трудный путь.
Если не крикнуть, как Эстеван,
Маленькой лодочкой на весь Океан.
Маленькой жизнью, в который раз...
Плачь, плачь, Плачущий Глаз!

Впрочем, плакать они как раз и не собирались. А пытались приучить человека поклоняться горам и животным, а затем и богам гибридным, скажем, египетским. И высшему проявлению – Птицечеловеку, завершающему триаду Человек - Кондор – Птицечеловек. Потому что, соединяя Землю и Небо, Крылатый Ангел, а вслед за ним - и Прометей, и Сын Человеческий претворяют идею симфонии, единения человека с природой, с Творцом. Вот и завет - «Будьте, как птицы небесные!» - не оправдывает лодырей и бездельников, а напротив, небесное родство окормляет.
Итак, они прибыли сюда, на остров, в поисках тихого, уединенного места, где можно воспитать народ-хранитель, способный услышать (длинноухие!) и сохранить память о планетарном фиаско, и всем сердцем воспринять новую, природо- - нет, бери шире - тайноохранную религию. Потому что Творца способен узнать и возлюбить лишь тот, кто мухи не обидит, кто рядом с домом посадит дерево, кому и ближние и дальние, - вплоть до инопланетян – все добрые люди… 
Не ведали они, что всегда найдутся короткоухие - вот они перед вами, на пьедестале, - фигуры, неспособные слышать Слова, истуканы, тупые и злобные, как джипьи морды, - вломятся и все переврут, задавят, затопчут, вырубят до последнего дерева, пока мы, завтрашние, дожевав пропитанные смогом сопли, осознаем наконец непреходящую ценность нашей маленькой и ранимой планетки.
«И видел я и слышал одного орла летящего - Ангела говорящего: горе, горе, горе живущим на земле». (Откр., 12.)
  
Вот почему уплыл Эстеван. Хранитель решил, что никому, – он не знал, что я прибуду, – что никому марсианские хроники не нужны, что никому до них нет дела - один ажиотаж, спекуляции да нервная дрожь любопытствующих. 
Веют последние ветры над «марсиком», уходят навек старики... Как поздно я пришел...
Ну вот еще одна версия с чудесным началом и печальным концом. Неужели правда? Неужели конец мира сего не за горами? И Лик Его отразится в мусоре...
... Зажглись первые звезды. И среди них, над горизонтом, розоватой точкой - Марс. Теперь мне понятно, почему мифы о нем страшные, зловещие... Но, может быть, Эстеван не исчез? Не пропал в пучине за горизонтом? 
А вдруг – это - он?! Там, за морем, в далекой стране. 
  Долго шел. И пришел к нам. По морю, аки по суху, паломником, облачившись в черное и опираясь палочкой на небо; пришел и идет по осевой, в гари и копоти, прикрыв лицо от боли и стыда... Я знаю, ты пришел рассказать о Нем.  
Гарь и скрежет
Впереди.
Вой и вопли
Позади.
Господи, как расслышать, как донести?

32 
День подходил к концу. Я присел на лавочку в ожидании такси и затих, пригорюнился. 
Почему выходит печально? Я не понимал - почему...
Лицо Его – покойно и радостно. Он зовет, а мы все суетимся и канючим. ”Втайне хранимое рассыпается – как жаль…» Но ведь Лик Его – ласковый. Значит, все не так плохо? Значит, и я не угадал? И могут появиться еще версии, самые тайные, самые последние...
- Мистер! 
- Педро?..
- Пора возвращаться, мистер. Уже темно.

По дороге в отель Педро рассказывал о старике. Тот якобы сам, на пидпытку, туристам хвалился, что при немцах был полицаем в лагере и тут – тоже, по специальности при Пиночете, вартовым на лесоповале…
Я слушал вяло, в пол уха. - Так что, говоришь, старик?
- Все врет! Вартовым… Какой лесоповал?! Три эвкалипта. Ну, тридцать… Воду он туда возил… А хотите в концлагерь? Тут при Пиночете концлагерь был. Ваши всегда интересуются… Так он играет в церкви, на этом... ну.., на воскресной службе.

33 Еще одна версия. Маке-Маке
«Нужен внутренний шаг. Если мы не хотим превратиться просто в мусор истории, мы должны быть причастны, к Нему причастны.» 
  о.Александр  

Море создано для того, чтобы каждый мог ощутить себя парящим, вознесенным над твердью. Отплывая недалеко, они - странники - поначалу видели дно и промеряли лагом – глубже, глубже. Но вот уже ни один лаг не доставал, вот она – Бездна, и до земли, как до неба. Так-то, быть может, и Творец удален, и мы ему – Горнему – донные, словно глубинные рыбы – без глаз, без ушей...
О, странники-хроники, путь ваш во мраке. В суете, в надуманности. В непонимании того - куда идем и зачем. А вы – а мы - идеи и идем, путе-шествуем от горы к горе, от острова к острову, от континента к континенту. 
За чем идем? Или за Кем? У пророка Исаи читаем: ”О, если бы Ты расторг небеса и сошел!” Ему вторит автор псалмов: ”Как лань желает к потокам воды, так душа моя желает к Тебе, Боже.” Узреть лице Его - не эта ли цель наша?..
 
... По одной из гипотез Америку заселили выходцы из Азии не менне 20 тысяч лет тому, когда и пролива (Берингова) не было, а был перешеек, по которому и шла вереница неугомонных. С севера, от Аляски – на юг, все вниз и вниз и наконец добредя до мыса Горн, ужаснулись: что же дальше?! Кончилась земля – начались войны, свободу заменило государство, мечту – быт и семья. Но в каждом народе есть как ”зимовщики”, так и ”характерники”, колумбы с птичьми именами; настругали они плотов: ”Эх! Где наша не пропадала?!” И поплыли они за тайной: кто - за солнцем, отыскать дом, где оно ночует, а кто-то - напроситься к Нему в гости. 
Что увидели пришельцы на острове? Да то же, что и я. Во-первых, Лик Его, названный Рараку. И поняли - вот она, земля обетованная. И возрадовались. И праздновали Встречу, как самое-самое, вожделенное. И жили бы, ликуя и радуясь, но вскоре обнаружили, что Земля закругляется! С гребня Рано Као это видно отчетливо.
- О-о! - закричали недоверчивые, - Вы что, не видите? - Она закругляется! Там – конец, обрыв нашей (подразумевали – плоской) Земли. Там – то есть уже совсем близко - Великий Игуасу, - Водопад, Окружающий Землю, - Там – конец! Вам – конец! 
- А вдруг – Земля – круглая, шарообразная? – пытались возразить доверчиво-длинноухие. Разве не об этом говорит нам Рараку? Лик Его – спокойный и радостный. Значит, все не так плохо. Значит, можно плыть дальше.
- Эх-хе-хе... – вздыхали первые, – многократные опыты доказали, - или снова нести ведро и поливать этот валун? – доказано неопровержимо, что если бы Земля была круглая, то вся бы вода стекла. 
- За исключением озер...
- Правильно. Пока мы жили на берегах озера Титикака, мы еще могли сомневаться. Но Океан не стекает - это очевидно. Там – конец. Вы же видите его. 
- Так-то так... Но Рараку... Он не может нас обмануть. Не должен. Надо плыть, туда, на запад. Пусть наука доказала. Пусть. А чудо?! Сюда же мы доплыли...
Кто верит в чудо? – закричали доверчивые. И собрались и уплыли. И было их около 400. А те, что остались, изваяли их, грустных, надменных в своей вере, и молились за них, непутевых, чтобы - там, за близким уже горизонтом, приютили бы с доброй надеждой...  

Ма - в переводе с местного означает - смотреть. Ке - слушать. Маке-Маке - тот, кто непрерывно смотрит и слушает, потому-то глаза у него огромные, уши - громадные - вылитый Чебурашка, то есть наш, родной - странник, Эдичка. 





Я не уверен, что Эдуард (!) Успенский-Шварцман придумал Чебурашку по образу и подобию Маке-Маке. Скорее - писал с себя, понимая, что и он сам, если разобраться - тоже неизвестный науке зверь. Крокодил Гена у него добрый, а старуха Шапокляк - так себе. Сказочник глядит на наш мир, как пришелец - честно, по настоящему - гуманно, то есть без излишнего пиетета по отношеню к людям. Вот почему люди, животные и чебурашки живут в мультике не рядом, а вместе. Это правильно. Так должно быть. Вот и Маке-Маке рисовали на камнях вместе с Птицечеловеком, чтобы подтвердить чудо встречи: ”И видеть - видел! И слыхом - слышал!” - то есть встречался с Ним. Жил на одном острове. Чтобы показать близость к небесному, однако же близость не простую, а такую, куда путь-дорожка тайнолюбием только и пролагается.
Маке-Маке - это те, что уплыли за горизонт. Уплыли и плывут до сих пор. Вот вам и разгадка бессмертия. И вечное приближение к Нему. А как же иначе - Земля, как на крути - шар... 
Не из тех ли Маке-Маке - и перуанец Нибио? Не случайно же песни его о гордом народе путешистов, о тех, кого хранит наш общий Рараку...  
34 Воскресенье 
«Каждая Пасха для нас - сегодняшний день, и каждый день - Пасха».
  о.Александр 

Церковь напоминала клуб или дом культуры не только внешне. Рисунки на стенах, деревянная скульптура, вышивка на покрывалах – все буквально сквозило национальным колоритом. Помнится, в Куско мне показали краснокожего Христа - так своеобразно соединились испанские ветви и индейские корни. Это понятно. Здесь же Господь – деревянный идол о двух головах, что, на мой взгляд, объяснения не имеет. Говорят, от местного скульптора-резчика слышали, мол, «одна голова – хорошо, а две – лучше», а пастор что-то разъяснял про душу и тело. Но...
Народ на службу собирался живо, радостно. Старушки проявили в одежде все свое стремление к душевной чистоте. Дети шалили. Туристы украдкой доставали камеры. Пастор, стоя у входа, здоровался с прихожанами. Белое его одеяние было вышито по краю фигурками ронго-ронго .
- Что это? – спросил я, не удержавшись.
- Это? – он поглядел на меня ласково, с сочувствием. - Это сутана.
- Да нет же! Вот эти знаки, иероглифы.
- Так это же «ронго-ронго» – письмена, наши национальные письмена.
- И что же они означают? 
Пастор по-прежнему глядел на меня с улыбкой, но вынужден был отвлекаться – подходили прихожане, здоровались, он благословлял, а тут и время подошло, пора начинать. И он пригласил меня, мол, «сегодня я как раз буду вести речь о Втором Пришествии, прошу Вас...» Пошел к кафедре. Народ расступался, давал ему дорогу. Я же остался на галерке и вскоре пожалел об этом. Видно было плохо, далеко. Старика, того самого, с гармошкой в руках, я увидел со спины, в первом ряду, но добраться туда не было уже никакой возможности. 
Месса проходила любопытно. Пастор произносил строку из Священного Писания, вначале – по-испански, затем по-рапа-нуйски. Тут же, мгновенно вступал ансамбль, группа из пяти музыкантов – пара гитар, гармошка, что-то духовое и ударное - вступал весело, как музыки на свадьбе, и народ подхватывал бодро, радостно, прихлопывая в ладоши – а как иначе петь «Алилуйю»?! – раскачивайся из стороны в сторону, приплясывай-пританцовывай, пританцовывай, пританцовывай!
Увлекся и я. Мелодия простая. Опять же – в хоре. И хлопал-кивал в такт музыке, улыбаясь направо-налево, и пел, пока не заскучал.
  Ни пастора, ни старика я уже не ждал. Пошел к океану. Дорога повела меня на запад, и там, на берегу оказался Археологический музей, добросовестно осмотренный мною. После посещения музея я осмотрел кладбище, отметив, что могилы Эданов, Теао, Пакарати и других старожилов, отмеченных Т.Хейердалом, действительно находятся там. Что касается обеда, не думаю, что национальная пасхианская кухня представляет интерес. Курица оказалась жесткой, скорее всего и не курицей даже, а старым петухом…
 Мимо, в окружении канадских туристов, прошествовал старик. 
- Я народывся та до вийны рис у Кыйеви. - донеслись до меня обрывки его проникновенной истории. - А 26 оф эйприл 1941 року батько пэрэвэлы до Лэнинграда... 
Увидел меня, помахал: – Прывит Украйини!..
 
...Сижу у воды, перебирая камушки. Волны приходят, серые, грязновато-пенные, словно ощипанные, на горизонте вяло копятся облака, и уже понятно: больше ничего не будет, одарили с лихвой, нечего наглеть. 
И даже когда обнаружилась знакомая парочка: головастый истукан и рядом, вровень с ним – Кошачий, и я спросил, могу ли обо всем об этом писать, - прямого ответа не получаю. Правда, заходящее солнышко блеснуло россыпью обсидиана, бери-не-хочу, но значит ли это, что - можно, и не просто разрешено, а найду единственные слова, и отзовутся они так, как следует? 
Ясности нет.
Шумит, но молчит океан, и Новая Зеландия, Австралия, дальше налево – Антарктида, и мыс Доброй надежды, несмотря на название, - тоже, и острова Тристан-да-Кунья, где можно было бы Эстевана, как капитана Гранта, поискать, и Америка – особенно крепко - таков характер индейцев. 
...Африка, Украина молчат, и «черный человек» на осевой…

35
 «Мы не хотим, чтобы Он уходил. И Слово Его будет с нами, и мы его понесем домой, и оно будет в нас жить, и в конце концов давайте жить светло и в уповании!» 
о.Александр

Вот и последний вечер на острове. Я сполоснул в воде осколки обсидиана, и солнце засверкало, наполнило их дымчатым, темным светом.
Тоска... Ну, пусть не тоска - пустота. Словно, не отрываясь, читал хорошую книгу, дочитал последний абзац, перевернул страницу, а там уже кроме оглавления и примечаний ничего и нет... Вот оно - ощущение финала, и ни где-нибудь - на краю света. На краю света еще хуже. Всякая другая точка - ближе. Земля перестала быть бесконечной и оказалась шаром. Это впервые уловили философы и астрономы, а проверять довелось мне, то есть проверять приходится нам - странникам, путешистам. 
Потому и капитан Эль-Кано, первым обогнувший земной шар, и капитаны древних цивилизаций, если верить Хейердалу, - потому и они тосковали не только за родиной - за утерянной бесконечностью мира. И с Гагариным, наверное, было то же. «Бога нет - раз ракета полетела!» - кричала, рукоплеща ему, Расея, и мир вслед за ней. Вроде бы - да! ура! - мы вырвались в космос! Свобода... А ведь там - мрак, холод и пустота такие, как у меня сейчас. И, кажется, верно замечено: там Бога нет, Там печаль «многой мудрости», скорбь разгаданной тайны. Там - кончается мой земной мир.
Вечер. Последний вечер.
Обсидиановый свет темен. А солнышко смотрит ласково, улыбается напоследок и уходит за горизонт. «До свидания, тайнолюб!» 
Я знаю - встречи еще будут. Так задуман этот мир. На Земле всегда будет место для таких, как мы, Эстеван, место, куда мы могли бы уйти. Вот почему она круглая...
И не говорите мне, что везде найдут, что спрятаться уже негде, и значит, остается одно – головой в Лету. Нет! Дурная логика! Не слушай никого, Эстеван! Там, на краю света, есть Город. Он полон тайн. И наши Горы, о которых я буду говорить намеками. И Сергей, выявляющий душу камня. И Нибио, поющий твои песни. Там живут и философ Библер, и о.Александр, и Норвежец, и Жюль Верн... Мы ждем тебя, Хранитель. Он ждет тебя, странник. Я знаю - Он не оставит нас, тайнолюбов. Мой Пасхальский Сфинкс - мой Киевский Ангел-Хранитель - примет нас под свое Крыло.
Поверь, я знаю точно. 

36

Близость тайны нераскрытой
Слаще всех раскрытых тайн.
Не раскрыта – не убита,
Не убита – не забыта,
- Милая, не улетай!
Погоди, моя жар-птица,
Нам еще не рассвело!
Подари, моя жар-птица,
На прощание перо.
Чтобы светом поделиться
Чтобы следом устремиться…
- Ни за что! – сказала птица, -
Нет и нет и нет и нет!
Только мниться, только сниться,
И в глазах твоих - лучиться…
Только вера, только свет.

Эпилог 
Что же такое я написал... Гоголь-моголь? Культур-мультур? Или все же - самое-самое?
  Автор

  Последней каплей были носки. Я купил их у старушки в высокогорном кечуанском селении.
- Ллама! - сказала она и покачала головой и погладила их так, что я понял - теплые, чистошерстяные, лучше не бывает. 
Когда-то я привез их маме. А вчера их принес отец:
- Бери-бери! Надень. Удивительно теплые. Будешь в них спать и мгновенно поправишься. 
Вот носок на фото. Внимательный читатель (перевернув книжку) обнаружит на индейском рисунке и горы, и море, и Птичьего, ростом с человека, которого же и ведет за собой. Куда ведет, вы спросите? А силуэт носка вам ни на что не намекает? Вот. Именно. Остров! (Вначале была карта!) А еще обратите внимание, что голова у человека почему-то квадратная. Наверное, это тоже имеет смысл. 
И все же главное, что они – теплые, домашние.


Відкрити Коментарів 3

А.М. Михайлов. Фрагмент из очерка «По Днестру и его окрестностям»

Шагаю по селу Гордевцы. В конце села, справа от дороги, мне понравился второй от края дом. Это не дом, а сказка. В огороде, в ближнем к улице углу, стоит фигура Девы Марии. В ого­ро­дах я еще не встречал такого. Рядом с новыми воротами, сто­ит сам хозяин этого двор­ца, поправ­ляет на заборе дефекты штукатурки. Подо­шел  к нему и говорю, в стиле, выра­ботав­шем­ся в походах:

– Бог в помощь великому мастеру и художнику!

Читать дальше...


Відкрити

Сергей Черепанов. О видах любви к Китаю (часть первая)

(мозаическое эссе с претензией на взаимность)

 

Пекин–Шанхай–Лоян–Сиань–Пекин.

Неровный круг любви.

Путь мудрости и  детства.

Пять городов - теперь мое наследство.

Сергей Черепанов

«Методология наследования Китая предполагает сравнение разнородного, осязание мнимого, исполнение танцевальных вращений Вэй Бо-яна из трактата «Цаньтунци», воодушевление, возвращение, а также использование альпенштихелей и «ледяного огня».
Интернет

Кккиииииииииииииииииитттттттааааааааааааааааааааааааайййййй...

Великая стена, сказочные темпы, правящая компартия, Конфуций, дешевизна, трудолюбие, почтительность, иероглифы, численность, небоскребы, армия Цинь-Шихуана, дракон, агрессия, женская покорность и коварство, наши в Китае…

Мифы, чудеса…

Поднебесная такова, что все, что ни напишешь, будет правдой и ложью одновременно.

Как же приблизиться к тайне? Как влезть в душу? Магией? Или любовью?  Иначе -  ничего не выйдет, Китай не откроется.

В целом я не волшебник. А как полюбить? Мне – чужинцу и зайде? И какой, спрашивается, любовью? Сыновней? Любовью брата? А может быть – еще сильней? Ученика – к Учителю? Соседской? Классовым чувством? Всенародной, т.е. – к Вождю? Любвью к Родине? К Богу?... Помоги, Питирим!

1

Мы летим в неизвестное будущее и встречный ветер бьёт в лицо, порошит, узит глаза. Мы – Запад – летим с ускореньем, быстрее, быстрее!

Едва успевает мостить нам дорогу Господь, и, значит, рано иль поздно лететь нам кубарем в бездну,  в которую, кстати, Китайский Дракон опускается медленно и обстоятельно, как пожилой альпинист, со страховкой, глядя при этом не вниз, а, естественно, вверх, назад, в прошлое, откудова ползет,  - из прочного, надежного прошлого.

Кто нас подхватит? Может – он? Дракон, который нас полюбит?

2

В самолете читал очередную статью о причинах китайского чуда. В отличие от библейских – это, экономическое – на Западе не вызывает восторга. Китая откровенно бояться. Первое, что  запомнилось - лица туристов – европейцев и американцев – неулыбчивые, пораженные увиденным, озабоченные, испуганные. Хорошее определение: «укушенные». Уж не Драконом ли? Туристы в Китае – как дети. А у детей всегда так: любопытство и страх рядышком - переверни WAW! – получишь – Ма-м!

Они не думали, что так быстро. Когда слышали: «к 2010 Китай догонит США по объёму ВВП, а к 2020 – превысит почти вдвое». Да, цифры впечатляли. Но когда, вот они - новостройки Пекина, Шанхая, леса из «лесов», и везде, и дома, в родном американском шопе вдруг обнаружилось – всё мэйд ин чайна, потому что цены: «я не понимаю?! Как?!»

Побежденному трудно любить победителя. Тем более – Дракона. А придется. Учитесь, господа, расслабляться и получать удовольствие!

                                                                3

В консульстве мне повезло. Не сговариваясь, меня «вывели» на Алису Зиновьевну Цой, историка, репетитора, экскурсовода.

-   Вот Катей-отель, где жили наши знаменитости, вот - Французский клуб, куда хаживали;  театр Ляйсеум, Мун-кафе, - здесь выступали Шаляпин, Вертинский; а это – здание собора, где венчались и где отпевали. После ремонта здесь будет ресторан, естественно, китайский… Вот в Киеве, сколько китайских ресторанов?

-         Точно не знаю…Двадцать-тридцать?

-         А в Лондоне – три тысячи.  А в Шанхае – ни одного нашего ресторана. Русским в Китае всегда было трудно.

-         А украинцам? – вставил я, неожиданно для себя.

-         Да-да! И украинцев было немало. Был даже Украинский театр, здесь, в Шанхае. Но всем им – и русским и украинским эмигрантам - Китай был чужд. Это китайская диаспора растет, как грибы. Наша же колония исчезла в 1947. Потом вроде появилась – а тут «культурная революция». При Горбачеве что-то сдвинулось, появился Русский центр, веб-сайт. И снова – пусто.  Они нас не шибко хотят.

-         А зачем им российская или тем паче – украинская колония? Что они могут с нас поиметь? Японцы, американцы – другое дело: технологичны, богаты, предприимчивы. А мы… Неконкурентны…   Родину любим. Как будто. А толку?! Что весит наша любовь к Украине на китайских весах?

-         У них сейчас японцы в фаворе...

4

Китайское чудо... От аналитиков слышим: «в Китае началась фаза подъема на длинной волне Кондратьева» или «в изначально бедной стране – и темпы высокие» или: «они же снимают три урожая в год!»

Кому нужны такие выводы? И не потому, что не верны - не конструктивны.  В чем польза выводов: «вы еще сравните нашу мафию и их триады…» или - «они хотят «вставить» США по полной программе»? Что здесь поучительного для Украины? А поучиться хотелось.

Впрочем... Средний американец сжирает совокупных ресурсов в 60 раз больше, чем средний китаец. Если Китай пойдет по пути создания США-подобного потребительского ресурсорасточительного общества – вот тогда и наступит драконий жор. Никакие сибирские холода и кубанские казаки этого проглота не остановят. А если, не дай бог, и нам откроют секрет китайских темпов -  конец света наступит еще быстрее, - не з’їмо, так понадкусюємо!

Так чему же учиться? Опять, скажете, любви?

5

Говорят, что китайский «приват», т.е. сеанс любовного общения с девушкой, отличается особой изысканностью, изобретательностью, нравственной и физиологической глубиной. Опять же цены … детские! Как не пойти!

Мы поднялись на 30-ый и позвонили.

- Ниха! – радостно приветствовал нас хозяин, позже оказавшийся «вышибалой».

Володя, гидок наш, постоянно здесь проживающий, заговорил по-китайски. «Хозяин» кивал. Однако вход загораживал.

- Чего не пускает? – спросил Гарик. – А?!

- У них, говорит, клиенты...

- А мы кто?! - Я клиент! – Объясни  им, - Гарик похлопал по грудному карману,  мол, «ты, чё? - мы платим!»

Володя снова завел, объясняя, что мы - с Украины, все равно, что русские, при деньгах. А тот лыбится, но стоит стоймя.

- Ну! Что он?

- Японцы у них сейчас… Два японца… Нельзя, говорит, просит завтра.

- Как так? Я сегодня приехал. Два… А сколько ж? Что у них, девок что-ли?… В Китае мы, или где?…Вова?!!..Японский бог!

И Вове пришлось просить, унижаясь, теряя давно потерянное на китайской земле лицо, а этот деревянно кивал, пока неожиданно не закрыл дверь перед носом.

Мы пошли в лифт. Лифт поехал.

- У них сейчас японцы в фаворе...

Гарик поглядел на него, на гида. И вышел на своем, не прощаясь.

                                                                6

…В пять еще темно. И в доме и за окном. Надо вставать, собираться в школу. Я люблю учиться. С детства. И потому выбегаю пораньше, и бегу, стараясь не замочить кеды, бегу по садику, не опасаясь уже поскользнуться на паданке, яблоках или хурме (кто же это позволит?! – да и нет такого китайского слова – «паданка»), бегу мимо убранных и зеленеющих, наверное, рисовых наделов, чтобы явиться заранее, опаздывать нельзя, а новенькому тем паче, новичку не просто, на него всегда смотрят косо…

У ворот школы лучшие ученики выстроились справа и слева от входа и ждут  любимого Учителя, чтобы первыми показать домашку! В руках у них  раскрытые тетрадки. Тетрадки подрагивают.

Я  иду сквозь строй отличников.

И вхожу, поправляя галстук, в новый просторный класс.

Лица, лица, улыбки, смешки… Я теряюсь.

-  Дети! – ровным высоким голосом сообщает Учитель, - У нас новый ученик. Зовут его… -

И класс затихает. (Какое же имя – новое школьное имя дадут новичку?)

И глаза – три миллиарда глаз, и уши – три миллиарда ушей – ждут. Но имя мое он не называет.

Имя надо заслужить.

7

В наборе для рисования тушью – одиннадцать предметов. Две кисточки с индивидуальными надписями, украшенные ленточками и фольгой; большой брикет туши с вьющимися по нему золотым драконом и серебряным фениксом; две резного камня печати; фаянсовая подставка для кисточек с классическим пейзажем; фаянсовая же вазочка с красной краской для печатей и опять же  с драконом; фаянсовая же в третий раз мисочка для воды с растительным орнаментом; маленькая латунная ложечка с красивой насечкой; цельного черного камня палитра с инкрустацией. И все это вместе уложено в деревянно-картонный сундучок, оклеенный чудесной муаровой тканью  с бархатным ложем, костяными застежками и фольгой.     

Красота!... Продавщица разгладила пальчиком морщинку на ткани и я заметил, что она, как и я, заворожена чудесным набором, и радуется по-новогоднему.

Маленькие китайцы, как дети. И цены у них детские…

Семь юаней. Меньше доллара.

-  Как?! Я не понимаю!!! – поражался Гарик, мой попутчик, проникая в новую область, боковую шахту вещевого рынка, где сбрасывали еще, а уже казалось некуда, мы приближались к нулю, но он тянул меня дальше: - Пошли, СергЮрьич, пошли! За тем поворотом – ювелирный - они начнут доплачивать!

Гарик – крутой бизнесмен, владелец сети, имеющий, так сказать, все атрибуты. Приехал по солидному контракту. Короче, VIP. Сюда же – на рынок – забрел по старой памяти – когда-то еще пацаном начинал носильщиком, после - «челноком» из Пекина.

Забрел и … всё!

- Это фантастика! Как?! Я..?! «Гуччи», «Версачи» - не отличить! И – даром! – он называет цифру. - У нас – в три, в четыре раза. Или вот – вот, сколько? Сколько?

- Тлицать,- называет она, - Два, - называет он, и через минуту торга она уже готова отдать «за тли», но он не берет, и она кричит вдогонку: - Халасо! – Два! Давай!! – А он  уходит, так страдая, как страдал, быть может, Ной  в свете  ограничений на багаж.

Я покупатель плохой. Номеров женского белья не знаю. Золота боюсь. Короче, лох. Потому и ходил по сувениры. Вяло, медленно. Гарик то обгонял, то возвращался ко мне, наконец, плюнул и рванул сам.

Когда вернулся – не знаю. С утра исчез, на «Стену», на экскурсию не поехал. Хорошо, что суббота, переговоры не пришлось отменять... То есть, магию китайского рынка выдержать нельзя!.. Он и не стал. Купил сначала одну сумку, после еще - вторую. Побежал, поменял билет на «бизнес-класс» - на «бизнес-классе» нет ограничений по весу. Опять пошел, пошел. Истратил все. Вечером паковал, увязывал. Наутро постучался ко мне. Усталый, измученный. То, се. Наконец,  занял у меня денег… и тут же вернул. – Не-е, всё-о!  Давай, СерьЮрьч - просто так, в обед, пройдем еще разок по базару, просто так, напоследок…

И мы пошли. «Давай! Халасо!» Детские цены реабилитируют рынок. Там, на Западе – барыш, лихва. И у нас по-прежнему, - «спекулянт», «торгаш» – для многих слова ругательные. Здесь же – по Эйнштейну - относительная иллюзия альтруизма, иллюзия, ставшая реальностью.  На прощание рынок не просто одаривал: в пространстве бесконечно малых цен возникали неэвклидовы эффекты – геометрически росла  значимость трудолюбия, изящнолюбия, просточеловеколюбия...

Детские цены – это любовь рынка. Кстати, в 1949 –  провозгласили КНР и тогда же открыли Гарвардский центр созидающего альтруизма, то есть - центр по исследованию видов любви под управлением нашего Питирима Сорокина. Эта мысль пришла мне в голову сегодня – 1 октября 2004. Клянусь, я не знал, что 1 октября 1949 –  родилась КНР.  

8

В Начале Китая было Число… Заметьте, - не Слово, а Число. И Творец Поднебесной стало быть, уже не Поэт, а Статистик, или Бухгалтер, или Менеджер по проекту, для Которого важен не столько образ и подобие, сколько баланс ресурсов и ртов. Одно яблоко на двоих…  Каждой твари по паре… Количество заповедей и блаженств… Если разобраться, и наша история – тот же учет и контроль, что и китайская, но – гуманитарней, что ли. У них – Число, арифметика. Общее у них превалирует. Люди у них абстрактнее. Единица в большом множестве стремиться к нулю. Оттого и китайцы так похожи. И действия их подобны. И много лучше умеют скопировать, чем создать. И бояться потерять лицо, нежели душу. И значимость, место человека в обществе определяют количеством прожитых лет, рангом начальника и степенью, хорошо, что  ученой …

На жадеитовой, т.е. оранжевого нефрита Божественной Длани – маленький дракон, выплевывающий Землю, земной шар.  Демиург, стало быть, создает материю «через» дракона, - материю, отягощенную злом.

Другая классическая   статуэтка изображает беседу Мудреца с драконом. К сожалению, оба молчат, - таково назначение скульптуры, - и мы можем лишь догадываться о содержании беседы.(4)  Вместе с тем Мастер-резчик подчеркивает склонение Первого ко второму; дракон прилег у ног и задирает мордочку наподобие египетского сфинкса размером со среднюю собачку и внимает наставлениям Мудреца. Так внук слушает дедушку, а более молодой народ – например, наш – старшего китайского брата. Вероятно, показан урок арифметики: 

- Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, - считает Мудрец, и поощряет прилежно повторяющего ученика. – Правильно. Хорошо. Очень хорошо!..

А вы любите считать?

10

-  Нас слишком много! – любят повторять китайцы. Объясняя или оправдывая, с чувством гордости или горечи, равнодушно ли, озабоченно – не знаю, возможно, у них такая привычка.

Ощущение многости подпитывается и усиливается постоянно: велосипедным  паркингом, перевозкой овец в два яруса, как в лондонском басе, рисом, поедаемом палочками позерныштно,  иероглифами (около 50 тыс.), масштабами Тяньаньмэнь, просто толпами, и, безусловно –  статистикой.

- Вы думаете, - спрашивает китайская статистика, - нас сколько?  И сама же отвечает, - Не-е! Значительно больше. Это только прописанных! А вторые или, не дай бог, третьи ребенки, которых не регистрируют и паспорт изгоям не выдают… А нелегалы? А диаспора?! И каждый год это «значительно больше» прирастает еще. На сколько, вы говорите? На один процент? Вы работаете статистиком?

Мы шли по набережной, размышляя о былом.  И чудом не попали под колеса! Он пер на нас, не сворачивая. Центр Шанхая, небоскребы, мы идем с Алисой по тротуару, и тут он – с обветренным, обожженным крестьянским лицом на своем ржавом терракотовом мотоцикле – он и не думал тормозить, пропустить нас.

- Они не уступают, - объяснила Ли, - особенно те, что из села. В селе тяжело. Вкалывают с утра до ночи…  «Нас, говорят, слишком много, чтобы уступать.» 

                                                                11

Оказалось, село – вот оно, в двух шагах от трассы. Клочки, терраски. Село – у реки, в балке, на склонах. Народ порается. Тут уже лущат початки.  Ладят сети. А там что? Плуг? Два парня и девушка впряглись, один правит. Пашут.

Господи! И здесь - за счет села? Забитого, сирого, голодного, бессловесного… Наша история. И до войны, и война, и после – все село тянуло, вытягивая, напрягая жилы.

Меня встречали как диковинку. Старик в форменной тужурке, бычок, женщина с бельем.

Из рассохшихся ворот в старой глинобитной стене вышла девочка, лет, наверное, трех, замурзанная, голодная, наверно, и я пожалел, что не взял ничего съестного, конфету, печенье ли.

Я присел на корточки, порылся в сумке и вынул ручку, шариковую, из отеля,  по старой колониальной традиции. Девочка схватила цепко. Из-за забора позвали, но дитя заворожено было белой, блестящей,  и тогда появился молодой мужчина, подхватил ее на руки, заулыбался. Показал на ручку, - дочке понравилось! - и засмеялся, уже, как показалось, вопросительно.

-         Нет, нет… Это Вам! У меня еще есть, не беспокойтесь...

Так меня пригласили войти, за глухой забор (вот удача!); повели по пустому почти двору - одно-два чахлых деревца, сарай - связки кукурузных початков (и только?), вялые цветы в горшках  - поманили в дом.

Дальше порога в комнату я не пошел:

Цветной телевизор. Музыкальный центр. Cтаренький, но с большими колонками. Два видика – такой и СD. Большие кровати…

Он опять засмеялся, взял у ребенка ручку.

-   О! О! – запел я колониально, показывая с одобрением на все добро, и он, смеясь и кивая, вдруг закатил глаза.

-   А? Что?

Люстра…

Огромная, чрезмерная для такого китайского потолка. Но какая! Мало того, что цветная – вот пульт: с реостатами, с направленной подсветкой, с ночником, и  – со светомузыкой!

Я восхищался: как? Я не понимаю?!

Он взял кусочек бумаги, что-то написал – восемнадцать – я сосчитал - таинственных иероглифов, в строчку – и протянул мне вместе с моей ручкой.

Оба сувенира я бережно храню.

12

В Кунмяо – храм Конфуция – я примчался к шести утра. «Вам, Сергей Юрьевич, еще рано, - сообщала табличка при входе. – Приходите позже.» Это было написано по-китайски и правильность перевода подтверждал замок.

Я огляделся.  Вдоль стены до конца квартала с конспектами в руках стояли студенты и, шевеля губами, зубрили.   Конспекта у меня не было. Я потоптался и перешел на другую сторону.

Напротив храма располагался типичный китайский домик, кукольный, с фонариками, под характерной крышей,  и мне почудилось, там, за темными окнами, в полумраке неосвещенных комнат…

-         Эй! Эй! – застучал я в стекло. – Есть кто? Отворяйте ворота!

За дверью завозились, открыли. Девушка кланялась мне и я вошел в сени, потому как такой красавицы здесь еще не видал, и тут навстречу вышли две скромные девушки просто неописуемой красоты, и повели меня в зал, а там уже три  сонные, словно павы,  фотомодели кружились у столика. И вот вышла седьмая, поистине Седьмая девушка, и на чистом китайском языке спросила, не было ли у меня текущих четверок в девятом классе. И я в ответ протянул ей свою визитку, где черным по белому сообщалось о золотых медалях, красных дипломах, ученых степенях и званиях.

-         Цзиньши?! – восхищенно и робко спросила она.

-         Сюцяй, - скромно уведомил я.

-         Ой! Как хорошо! Нам позволяют принимать только круглых отличников. Выбирайте! И протянула мне семь карт веером.

(Ах, только бы, вот бы… - я  схватил последнюю, седьмую. Протянул. Девушка радостно улыбнулась:

- У Вас прекрасный вкус! Вы выбрали меня – специалиста по «Райскому наслаждению»! Пожалуйста, заплатите пять долларов…

«В чайной церемонии, как и в любви (не будем употреблять это похабное словечко из трех букв, наглое американское словцо, сочетающее потливые фрикции и технологию конвейера), - в Че-Це, как и в настоящей любви, не следует торопиться. Но и не следует тянуть. Следует придерживаться ритуала, состоящего в размеренности и умеренности. Для чего все атрибуты и процедуры приводятся в согласие. Движения и мысли обретают гармонию, а тонкий шелк моего платья не скроет теплоту вашего сердца...

Итак... Вот – чайный столик, красный с перламутром. Се - чайник маленький, пинцет, совочек, ситечко... Две чашечки поставлены на блюдце: се стопочка – стройна и высока - для наслаждения  небесным ароматом и солнечным теплом; а низкая пиалочка –напитком – своим широкобедрым содержимым, - прозрачным цветом, вкусом, чистотой.

И потому омоем чайник трижды, и кисточкой - от прежних чаепитий – «Очистив прошлое –  сумеем в настоящем гармонию недолгую найти…»

Итак. Вот – чай. Не должен быть он слишком драгоценен. Бывает зависть. И к тому же высокий кайф изысканной беседы ослабить может превосходный чай.

Не знаю - девять зерен чая, семь ли, три ли – вопрос, и в гао, не имеющий ответа,  в «Двух  уложениях», «Трех планах»... Ни в Луньюе, ни в Девяти великолепных Цзинах – ответа нет. Лишь практика – критерий; ведь только так, испытывая чай, к срединности приходит тот, кто любит ...

Итак... Совочком переносим зерна, самшитовым и лаковым совочком – на блюдце.

«Пожалуйста, - приблизившись вплотную, - та девушка, - пожалуйста, на чай смотрите. Видите какой - морщинистый и суховатый -  Фауст – не помните, кого он  поджидает?..В кустах и ветерок – вы чувствуете Лотоса доносит сладчайший, ароматнейший дурман!».

Итак…

В чайничек ссыпан до крошки представленный ране на блюдце. И крышкой накрыт. И водой, кипятком обливается сверху – согреться чаинкам положено прежде, трикратно его перевертывать надо. Пока же он млеет, - вы помните, сам, без воды, – та девушка, кланяясь, чашечки распределяет, и мне и себе, по две рядышком, чинно, на блюдцах.

Вода оживить не способна привялые листья, когда на вершине горы или в жаркой долине наполнен кувшин… Середина ручья – вот лучшее место, под утро, еще до восхода, кувшин я наполнила девичьим сном и на угли, до нитей жемчужных, почти довела до кипенья, прохладное тело воды – до страсти -  впитать, напитать!

И крышечку снявши пинцетом – та девушка льет кипяток. Накрывает. И вновь и поверх, и снаружи еще обливает.  

 И мы, дожидаясь, почти переходим на ты. 

Раз-лей же!

«Река – с небес, чистейшая, как Небо!». Наполни стопочку высокую сначала. Дабы «Луна чиста и одинока - сияла в небесах!»

Затем накрой пиалкою и ловко вдруг эту парочку переверни! «О! Солнце и Луна сияют вместе!» И стопку, пока жарка,  неси скорей к лицу, вдыхая несравненный аромат! Вдыхая, не спеша...

      И дале - приложи ее к глазам. И прокати, как ролик, под глазами.

      Тепла-а кера-амика... О, де-ева, как прия-атно!…

      «Так Солнце, восходящее из моря, согреет веки первыми лучами…»

      Тут важно не забыть пригубить трижды и в маленький китайский колокольчик  тихонечко звонить...  звенеть...  ... и после не забыть о китаянке…

13

 Шанхайская девушка... Раньше было как: На изломанные ступни – колодки, далеко не убежишь, в изнеженные ручки – кисточка беличья. А ныне… 

 «Девушка-лиса» и гоголевская Солоха совпадают не в том, что спознались с нечистым. А в том,  – что энергичны.

 К чему болтать о феминизме!  Перехватить инициативу у мужчин, сохраняя смирение и соблюдая ритуал! Скурпулёзно и не спеша, укрепляя семью и клан! Не в этом ли новое понимание женской добродетели?

На набережной Шанхая ко мне подходили парочки попрактиковаться в английском и именно девушки заговаривали первыми, а парни подключались уже в процессе разговора. И та девчонка, впряженная в плуг.  И Нэнси, очаровательная менеджер в Сити-отель: английский, французский, немецкий, японский – свободно. Украинский? О, сорри, не с кем было попрактиковаться…

Любовь китайской женщины всегда была домовита. Собственно и сейчас традиция сохранена. Вот только Домом становится Китай, а скоро – весь мир.

Феминизация, понятно, без проблем не проходит. Официантки путают заказы, несут не то и обсчитывают себя. Продавщицы не знают товара. Секретарши забывают напомнить о намеченной   встрече… И все же вот он - мой маленький подарок – Китайские девушки! Я пророчу Вам фантастический успех в новом веке. Какой? А женские Нобелевки не хотите?! Все очень просто. Фундаментальные открытия есть результат трудолюбия и упорства,  интуиции, а также стремления к гармонии и красоте. Без сомнения, все это - Ваши лучшие национальные качества!  Поторопитесь – у японок и кореянок тоже есть шанс.

 И не печальтесь, что ножка выросла. Повыше каблук и на мужчину глядим свысока, то есть - на мужчин.

14

Шаолинь – ДЮСШ по подготовке будущих тайных агентов. Куда ни кинь – всюду работа: с мечом и копьем, трезубом и палкой, плащом и кинжалом, голыми руками… Лучшие из них участвуют в незабываемом шоу. Мастерство, полученное от Учителя, делает ученика обязанным Школе. Мастерство и Безусловное повиновение Учителю – основа Шаолиня. Дети настойчиво овладевают знаниями. Знания настойчиво овладевают детьми. Все как тогда, в героическом прошлом. И все-таки – шоу. Детям нужны атаманы, сечи и «чайки». Поэтому Толе Поповичу, автору «гопака» – батьке нашего украинского кунг-фу – поклон. Только бы не заигрались, не забыли о том, что и учителя – люди, человеки, имеющие право на ошибку. С какой бы заглавной буквы не писали,  в какие бы мундиры не рядили,  какой бы преданной любовью не любили.

15

Мягкий китайский вагон – еще один пример уважения к начальствующим и старшим.

     Нет, плоские мониторы телевизоров в мягком вагоне установлены на каждой полке, и каждому одинаково даны шлепанцы, набор для умывания, плечики, обтянутые плюшем. Это сделано правильно: младший, т.е. помощник, должен испытывать благодарность и восхищение в связи с тем, что старший, т.е. начальник,  пригласил сопровождать себя в таком замечательном, комфортабельном поезде. Поистине, нет лучшего места и предпосылок для наставлений. В такие купе, где могут  оказаться иностранцы, и следует продавать билеты старшим и младшим, начальникам и помощникам.

Не потому ли старший, по-видимому, начальник, и младший (помощник) – мои соседи по купе? Что должен делать первый? Правильно – поучать второго. Он и поучал. Строго, отрывисто, а главное – непрерывно. Он восседал гордо, как Дон Кихот, или скорее – маленький ученый-феодал, поучающий своих подданных, и поучал, а те внимали наставлениям, т.е. слушали со вниманием, словно молодые санчи пансы (причем здесь Испания?) - еще более круглолицые, но голодные. Беседа, точнее монолог, была политинформацией, звучали знакомые по «новостям» фамилии - Цзян, Дэн, Чжо, Мао… С известного момента я почувствовал, как младший затосковал, что уже воротило его, но вида не показывал. Традиция.

Какое счастье, думал я, что не знаю китайского! Хочешь-не-хочешь,  а пришлось бы отвлекаться, вслушиваться в этот поток начальственной занудности, банальных истин и очевидного сумасбродства. Впрочем, за обедом, поедая суп-концентрат из лапши, вкусный даже без хлеба, я уже улавливал общий смысл, дух, так сказать, и даже загрустил, когда старший весело перешел на русский.

- Лас, два, тли, ситыли, пяць-а, сесь-а, сем-а… Ха-ха! Прлавильна! Харасо! Осиня харасо! Лас, два, тли, ситыли…Ха-ха! Ни стоит!

-         Ха-ха! – вторил ему младший. - Ха-ха! – соглашался  и я по-китайски. В купе оживились, зашумели, заулыбались.

Тогда замолчал старший. Видимо, общий шум в купе его не устраивал. Наступила пауза, в которой мы заняли позицию ожидания, а наш старший – место старшего.

-         Мао Цзе-дун – после паузы, обращаясь ко мне, мудро улыбнулся уважаемый, -  осиня харасо.

Я проявил понимание и уважение.

-         Линь Бяо, – с тем же выражением, старший, -  осиня харасо.

Я решил не возражать, а поддержать и продолжил:

-         Дэн Сяопин – очень хорошо!

-         Дэн Сяо-пин… - старший помедлил и, назидательно поглядев на нас, указал:

-         Дэн Сяо-пин… Ни стоит.

Все замолчали. Далее развить тему не было возможности. И потому старший, проявляя ответное уважение, сообщил:

-         Карала Маракса – осиня харасо!

-         Я кивнул.

-         Ленин – осиня харасо!

-         Я промолчал.

-         Сталин – осиня харасо!

-         Не стоит, - решился я возразить.

Старший поглядел на меня внимательно. Понял – я хоть и молодой, но тоже начальник. И протянул булочку.

16

Америка с Европою «зажрались». Дородное мурло обывателя, вяло озабоченного ожирением, угнетает. Жажда жизни, тот самый голод переходит с насущного на лишнее, с живого на виртуальное. Сначала из спальни в романы, теперь из романов - в игру на компьютере. Вот и власти над миром сильнее хотят,  обожравшись. «Иные времена – иные страсти. Приелись сласти мне - Желаю власти!»

Китай в основном сыт. Задача, поставленная Мао, была решена Дэном в восьмидесятые. Страну удалось накормить. Четверть Земли перестала быть «миром голодных и рабов»!  Не чудо ли?!

Сытому – есть что терять. Ему не нужен весь мир. Он голодного не разумеет. В этом - залог миролюбия.

Так ли это?

 «Мы сильны как никогда!» – голосует небоскребами КПК.

«Тогда мы ели рис и молчали, а теперь едим курицу и ворчим!» - сетует старшее поколение.

«Неудовлетворенность, обусловленная ростом потребностей, с одной стороны, и социальным расслоением, с другой, ведет к эпидемии «красных глаз» и озлоблению. Деревня измучена непосильным трудом и хроническим недоеданием. Небоскребы Города – символы ограбления Села. Ждите красных петухов!» – дацзыбает оппозиция.

А я не знаю, кого слушать.   Надо идти к Учителю.


Відкрити

Сергей Черепанов. О видах любви к Китаю (часть вторая)

   17

     По желтой Янцзы я за Вами плыву, поражаясь.

     В небе «Илов» и «Ту» не видать – «Аэробусы», «Боинги».

     Небоскребы, как «горы стоят вдалеке».

     Крокодилов повывели здесь со времен цзаофаней.

     Плывем хорошо.

-         Послушайте, Мао!

Не слышит.

-         Послушайте!

Мао плывет.

-         Я…

Не слышит. Ему ленинизм мелковат.

Как когда-то и нам маоизм:

«Если враг наступает, - смеялись, - мы отступаем.»(Смеялись.)

-         Послушайте, Мао, Небесный Дракон, экспонат мавзолейный!

Я прошу Вас, пожалуйста, не отвечайте, ни откуда плывем, ни куда!

Ни секретов, ни планов, ни целей!

Одно только – как мой народ, мой китайский народ полюбить?

Научите!

Иначе, зачем Вы плывете за мной по Днепру?

18

Кажется, я понял, как привить себе, или, если хотите – развить у Вас - чувство любви к китайскому народу.

-         ??

-         Метафорой.

«Народ, - как дедушка, - китайский.

Его, - как дедушку, - люблю.»

  А ведь верно! Дистанция, или скорее – диалог, или точнее – взаимное влечение наших народов – сродни  беседе поколений.

Триада: Я – Дедушка - Народ китайский – пронизана традициями трудолюбия и бережливости, духом практической мудрости, привычками  быта, а главное, родственною теплотой во взгляде восхищенного ученика и ласкового Учителя, внука и дедушки. Помню, дедуля смотрел на меня, как на маленького дракона, щурился и поучал, рассказывая что-то совершенно удивительное, завораживал, приучая к неторопливости и поседливости,  наблюдая, тщательно ли я пережевываю пищу и наставления.

Дедушка приучал меня к ритуалу. А что такое «ритуал»? Оставляя в стороне специфику той или иной религии, общим для всех является установленная последовательность  действий, актов мистерии, в которую вы вовлечены не как зритель и не как актер, а как действующее лицо. Ритуал приучает к порядку, к гармоничной организации пространства жизни. Но что еще важнее – к правильной – несуетной скорости бытия, степенности, гармонизации времени, как скорости прожевывания и переваривания информации.

Нет, дедушка не был церковным человеком. Он не молился-качался, не носил кипы и пейсов, не надевал тфилин. И все же его ритуал был еще круче, еще глубиннее. Ритуал приема пищи. Ежедневный, привычный, хранимый с дорелигиозных времен, и мудрый, столько за эти времена накопивший. 

...Кушать садились на кухне. Несколько раз ерзнув на табуретке, уже в пижаме и шлепанцах, уже с вымытыми и насухо вытертыми китайским полотенцем хирургическими пальцами дедушка брал вилку и, пронося ее над столом, забывал обо всем, накалывая и перенося к себе на тарелку свитыми хвостатыми облачками, сначала молоки, мелкую селедочную икру («оставь ребенку!» - сердилась бабушка), а затем и кусочки дунайской или неведомо где раздобытого «залома», - переносил, и начинал есть, т.е. кушать, тщательно пережевывая. Наступала такая сосредоточенная тишина, словно в часовой мастерской, когда смотришь снаружи, сквозь стекло. Казалось, он осматривает каждую стрелочку и пружинку, то есть - обсасывает каждую косточку и каждую икринку, пробуя ее, пробуя ее словно манну, божественную крупу, посланную с небес.

Дедушке не надо было желать «приятного аппетита», что по-китайски означает «кушайте медленно, не торопясь». Кабы не было у него разносолов, был бы один рис в желтоватой мисочке, он бы и тогда обсасывал каждую рисинку в отдельности, выражая завистливую благодарность за такую крупную манну, что Б-г послал китайцам.

-  Это правильно, они трудяги… Помнишь Чена? – И бабушка кивала в ответ.

 Кто был тот Чен я не знаю. Но появление его тогда, в моем прибабушкином и придедушкином детстве, было, как видите, не случайным.

 «Метафора любви, Метафора родства. Родимое в крови Чужого существа. Постой, не улетай Метафора добра. Я, дедушка-Китай, Из твоего ребра».

                                                                19

             К Мао я не испытываю ничего. Было: «Ста-лин и Ма-о – бра-тья навек!…», оба в сапожках, оба топчут, или трубочку набивают народом;  глубокой ненависти к Сталину хваталона двоих, а сейчас… Нет, Сталин по-прежнему Сталин. А вот Мао…В отраженном свете уважения и восхищения Дэн Сяопином и Мао заиграл кумачом с позолотой,  пророчество насчет «трех миров» подтвердилось блестяще, а линия «тихе теля у двох маток  (у США и СССР) сосе» вывела-таки страну на новые рубежи.

Так что? «Читайте, читайте Мао! – Узнаете Китая дао!» Так лучше? Так победим?

Я счастлив, что не хожу на партсобрания, не конспектирую цитатники, не боюсь рассказать анекдот… Однако, Мао -  как Сталина - ненавидеть не удается. А жаль: «Ненавидя  вождей, мы любили народы», тем более - такой близкий, несчастный, муравьиный, советский, совковый…

Этот народ попробуем полюбить, не испытывая ненависти к вождю. Нам это трудно. И мне – трудно. Трудно вернуть уважение к власти.

20

-         А что это за терактовая армия?

-         Не терактовая, а терракотовая, из обожженной глины. Армия императора Цинь Шихуана: все воины в полный рост, лица не повторяются, от коневода и лучника – до офицеров и генералов, третий век до н.э., это его захоронение, всемирно известный заповедник-музей. 7000 фигур!

-         А зачем  столько?

-         Возможно, он и там собирался продолжить, война засасывает, входит в привычку,  в традиции...

-         Думаю, это уже не воины -  зрители. Или массовка. Короче – окружение: поклонники, завистники, просто пришли.  Какая прима без публики, лектор без аудитории, «хай чабан усігукнули за отамана буде», вождь без народа...

-         Давно нашли?

-         В 1974. Слой земли сняли – а там траншеи, а в них – руки, ноги, головы – оторванные, осколками. Такое впечатление, что он – император – хотел увековечить живых солдат, а Время сказало – нетушки! – фиг Вам! – каких живых?! – это памятник Войне. И потому - руки, ноги, головы… Так их и не склеили всех, поняли, часть как было оставили: вот здесь они идут четырьмя колоннами по четыре в ряд, а здесь – смешались в кучу руки, ноги, головы, но еще без истления,  в тот же день или ночь после битвы.

-         Значит, понял что-то Цинь Шихуан?

-         Вряд ли. Защита родины. Месть. Всемирная революция. Наконец, жизненное пространство - «Нас слишком много!» Власть...Да мало ли… По-моему, - писал Мао, - атомная бомба не страшнее большого меча… Войны не нужно бояться…Если во время войны погибнет половина человечества, это не имеет значения. Не страшно, если останется и треть населения…

Какое высокое безразличие! Словно и не человек писал.  И верно – писал Дракон. Длиною от Циня до Мао, от Богдана до Сталина.

Кто же он? Агрессор? Безумный вояка? Или все же – отец народа, и потому – политик, интриган? Есть версия, что драконья миссия - сидеть на горе в Запретном городе и пугать. Говоря по-нашему, «підгавкувати». Стравить Союз и Штаты и на этом поиметь дивиденды – вот типичная хорошо знакомая нам драконья стратегия. Секрет китайского экономического чуда видят отчасти и в этом. Перевооружение китайской армии, как считают специалисты, на самом деле прекрасно проведенная мистификация, позволившая Дэну за счет реального сокращения военных расходов сосредоточить усилия на модернизации производства потребительских товаров, наводнить мировой рынок.

Итак, Дракон не опасен? Надолго ли? Выдержит ли великая китайская культура демографическое давление? И такова ли эта культура, чтобы перечить войне?..

21

Культурный слой Поднебесной оценивают по-разному. Одни считают, что тысячелетняя история, помноженная на культ знаний, дает в итоге наибольшую по численности и качеству интеллигенцию, в то время как другие напоминают о чистках, «культурных революциях», эмиграции... Подчеркивая экологическое значение культуры, как фактора, сдерживающего пожирание земных ресурсов, на Западе не так давно была предложена формула «Не хлебом единым...», имея ввиду, что и сами интеллигенты потребляют материально скромнее, и окружающих подвигают к тому же. Лозунг «Искусство – в массы», когда вы сидите в кино и грызете семечки или чипсы вместо того, чтобы сидеть в кабаке и жрать рябчиков (в «Макдональдсе» и жрать гамбургеры), был недопонят фашистами. В результате обильное употребление сосисок с капустой при отсутствии отвлекающих музыкально-развлекательных программ вызвало позывы экспансии в восточные земли с известным финалом.

Культура...  Ни черта она не удержит. Если только не понимать под культурою – дом, землю, работу, собственность, бизнес. Если только не понимать...

                                                                 22

Знал ли «маленький Дэн» о  бухаринском  «Обогащайтесь!»? Его призыв «Накапливайте!», обращенный, прежде всего, к 700.000.000 крестьян не просто услышали. Ему поверили, хотя никакой приватизации земли в Китае не было. Был и есть семейный подряд, основанный на долгосрочной аренде земельного участка (на 50, в некоторых случаях – 70 лет); при этом большие бригады, аналоги наших радгоспів, распускались, а сохранили их только на худших землях, замкнув на госзаказ и госрезерв.

Поскольку земля не стала объектом купли-продажи, удалось удовлетворить чаяния «того, кто ее обрабатывает», отсрочить и смягчить процесс имущественного расслоения, ослабить проблему батраков, не дать районной и областной «головке колонны» прихватить землицы впрок, т.е фактически исключить ее из севооборота. Ликвидация больших бригад позволила снять противоречие между фермерами, блюдущими свое, c  одной стороны, и остальной массой, привыкшей к общей миске, с другой.

Конечно, это было специфически китайское решение, основанное на реальной поддержке семей инвентарем, удобрениями, улучшенным семенным фондом – результатом  достижений Китая в области генетики и селекции. Специфическое  решение  политически  верное. Властям снова поверили. «Завтра не отберут!» Подряд указал перспективу. «Накапливайте!» Поэтому они и впряглись.

                                                                 23

В Начале было Число… И Число было у Дракона, и Число было Дракон. Число это – девять. Посмотрите внимательно на девятку. По сравнению с нулем – бесконечность, а по сравнению с бесконечностью – ноль. Какая срединность! Четыре стороны света – четыре стихии-элемента – свиваются в пятый, срединный, и вновь развиваются в четыре. Пространственно – это тор – Змей, кусающий себя за хвост, самое древнее изображение Дракона.  Вечное повторение, сведение пространства в точку. Взрыв! Переход. И вот уже ноль превращается в бесконечность.

24

А вот и выпускной! Как быстро… Кланяюсь, кланяюсь.  На этом фото я в центре, вокруг шаолиньские дети. Скоро и они получат путевку в жизнь, а может и за границу, может и к нам.

Нет, они не станут американцами или украинцами. Они останутся китайцами, потому что хранят чувство сыновнего долга и обязанность помогать Родине. Такова традиция.   И таково отношение к ним государства: никогда эмигрантов на этой земле не считали изменниками!

Китаю они – дети. Они всегда помнят об этом. Не потому ли инвестиции диаспоры – важнейшая составляющая экономического чуда.

Они – всегда китайцы, следовательно -  Настоящие Граждане мира.

25

Летний кинотеатр по дороге в Тибет. Круглая площадь, огороженная частоколом. Широкий экран.  Слева – Мао, справа – Кун. Экран - словно развернутый по горизонтали свиток. Заходит солнце. Смеркается. Над будочкой киномеханика гаснет красная лампочка. Звучит китайская музыка, и в центре темного экрана  появляются три белых иероглифа. 

-         О-о! – зашумели зрители, будто они ожидали другого, а взамен неожиданно  получили фильм, лучший во всех отношениях.

Музыка закончилась, а иероглифы все те же: три белых, на черном, в ряд.  Я начинаю тревожиться за механика, как обнаруживаю – на экран уже никто не смотрит – все глядят вверх, в небо. Что? Как? Зачем? Я кручусь, а соседи кланяются и указуют! Да! Они тычут пальцами в зенит и, - Ах! Я кажется… Вот оно что! - сегодня Небо показывает Дракона, Который больше, лучше, величественней! Правильно! Музыке – не звучать. Не мелькать кинопленке. Что лучше и естественней степной тишины?

 Вечные звезды, свивающиеся в созвездия…

 Затекает шея…  Шеренги затекших шей внизу и недвижный Дракон в Небесах...


Відкрити

С.Черепанов. Цейлон улыбается, часть первая

                                Мама мыла Раму.
                               
Из местного «Букваря»

Пролог 

Написать об улыбке я мечтаю давно. Почему?

Во-первых, От улыбки станет всем светлей. Или вот это: – Пусть станет радостнее всем! Детские истины, как и юношеские, кавээнские – в эти истины я верю.

Во-вторых, кому же писать, как не мне. Собирать улыбки я подвизался давно, можно сказать с самого рождения, а возможно и до. Поначалу я просто складывал, а месяцев с семи уже сортировал – по людям, - маме, бабушке, например, - и не людям – солнышку, утреннему, заглянувшему в окошко, и кошке, сытой, умывающейся... Мир улыбался весь, поскольку, глядя на ребенка, нельзя, невозможно не улыбаться. Ежедневное, ежечасное количество улыбок росло. Вот и Дедушка, делая мне потягуси, приговаривал: «Расти большо-ой! Большо-ой! Большой-большой!»  Потому как маленькому как же всё это улыбие вместить?! Они переполняли, пузырили восхищенные глаза и щеки... И вываливались, выпрыгивали обратно в мир с визгами и писками. Или просто цвели непрерывно общим улыбчивым состоянием. Или...

То есть в деле коллекционирования улыбок я приобрел более чем полувековой опыт, а также - навыки долгосрочного хранения в памяти, что позволяет в любой момент извлекать, идентифицировать по месту, времени, обстоятельствам, персоналиям, всесторонне исследовать или же – просто радоваться. Характерно, что гримасы противоположного – злобного – толка сливались в моей памяти в общую быстровысыхающую лужу, вызывая в ответ не злобу, а недоумение и  горечь.

В-третьих, изучив работы Питирима Сорокина о видах любви, я понял, что не только могу, но и обязан классифицировать улыбки, раскрывая генезис, движущие мотивы, формы и характер, тенденции...

И я чуть было не пошел этим путем - путем научного исследования. Слава богу, меня вовремя осенило: Стоп! Какие исследования?! Это же просто смешно! Важны не типы, а живое чувство наслаждения увиденной! Пиши о каких угодно, но непременно подаренных тебе лично. Коллекционируй, пожалуйста, но демонстрируй как унику, как редкую монету, разглядывая через лупу или даже – микроскоп. (О телескопе я поначалу и не думал...)

Вот тогда, словно Паганель за бабочками, я и помчался по миру.

Это было восхитительно! Сотни, тысячи, миллиарды улыбок! Возбуждая ответные, они множились, подтверждая вывод об уникальной способности Человечества воспроизводить их в рекордных для Вселенной количествах, причем независимо от уровня экономики или культуры. Однако же попутно я понял, что не всякую оскалообразную мину следует принимать за Улыбку. Штаты, Европа, Китай – конечно, и там кое-где, но в целом – нет, не то, жалкое подобие... Одна суета, общества потребления и производства.

И тогда я махнул на Цейлон, на родину этой удивительной человекообразной гримасы, согласно Дарвину, доставшейся нам от обезьян.  Именно на Цейлоне, где зародился Адам и согласно Библии находился Рай, я надеялся отыскать самую светлую, самую чистую, самую-самую...  

1

-              О-да! Аюрведа все лечит. За исключением диабета. Надеюсь, у вас не диабет? 

-               Нет. А вы – доктор? - В третий раз спрашиваю и он, наконец, сознается, что доктор будет к 19.00:

-              А что же вас беспокоит?

-              Да вот, - показываю на пятку, - мозоль или бородавка?

-              О-да! Аюрведа все лечит, вы помните. Я приготовлю для Вас мазь! Видите – это бутылочка с маслом из натуральной оливы – священного дерева. Сначала смазываем маслом – вот так, по часовой стрелке. А теперь накладываем мазь – это мазь специально от того, что у Вас – накладываем и даем 30 минут сохнуть. Через 30 минут – омыть водой и так делать перед сном.

А сейчас, пока мы будем делать массаж, не трогайте! Через 30 минут вы увидите, что будет! – он подмигнул, – с вашей ногой,  - и добавил заговорщицки, - сэр!

И мне ничего не осталось, как окунуться в масло массажа, недолгого, но дорогого, расслабиться и набраться целительной его силы, чтобы затем разглядывать подошву под восторженные крики сбежавшихся продавцов:

-                   Вы видите?! Видите! Как моментально действует! – показывал на пятку мой «доктор», которую действительно стянуло словно цементом.

-                    О! О-о! Удивительно! -  Вы смотрите?! - Хорошая мазь! - подтверждали, кивая, сбежавшиеся, и поражались почему-то неожиданному эффекту.

-                   Не беспокойтесь, - сообщил мой целитель, - у меня для вас отложено еще две баночки. Берите, хватит надолго. – и явил такую  уверенную мину, но тут же хлопнул себя по лбу -   А-а,  забыл, мол, эх-хэ, - махнул он рукой в сердцах, - и хлопнул меня по плечу, улыбнувшись широко, по-свойски, - Я же вам еще две бутылочки оливкового масла должен, для вас со скидкой – по 50 долларов...

-                   Нет! нет! – тут уж и я замахал руками, - я возьму только мазь, одну баночку, вот эту, маленькую, сколько?

Так, поторговавшись, я приобрел отличную мазь, которая хотя и не помогла от того, что у меня было, но помогла от другого, и до сих пор белеет в щели между рамой и подоконником, проявляя лучшие качества оконной замазки.  

2

- Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! – читаю у Даниила Хармса, и радуюсь, как точно уловил он жажду приветствовать весь окружающий мир, моргая, как клоун, и раскланиваясь на все четыре стороны света, одаривая лучистыми улыбками всех, расплываясь, растворяясь, разбрызгивая как салюты.

Как только я пересекал порог университета, где работал  преподавателем,  тут же начинал крутить головой, понимая, что с особенным удовольствием принимаю студенческие, причем всякие –  благодарные и вынужденные, мимолетные и степенные, мотивированные и простецкие, стыдливые и с намеком. Чаще всего хотелось раскланяться в ответ, поощрить, продолжить улыбчивое общение, то есть непременно заметить, не оставить без ответного внимания, и совсем редко - сдержанно кивнуть двоечнику и подхалиму. Положение обязывало держать дистанцию, а чувство ответной радости переполняло, и я научился, склоняя голову в ответ, отражать их внутрь, собирая, как мед в соты, чтобы хватило и «на потом», для себя, и для других, и для этих заметок… 

3

Если смотреть на Цейлон с орбитальной станции «Мир», отчетливо вырисовывается мордочка в шутовском колпаке. Округлые черты, ямочка на подбородке, нос картошкой или, если вам больше нравится -  востренький, буратинский – вот клоунский портрет этих мест с неизбежностью отразившийся в простецкой, провинциальной душе народа. А тут еще рядом – севернее! – огромная Индия. Сравнение напрашивалось само собой. Неужели для хитрых и коварных жителей Индостана, Цейлон щось таке схоже на Малороссию? Интересно, а помнят ли в Индии, что Шри Ланка уже более полувека – независимое государство? Параллели возникали мгновенно. И ВВП на душу населения здесь примерно равен уровню Украины, России и Индии. То есть в восемь раз ниже британского, в девять – японского и в одиннадцать – уровня США.  И это тоже похоже!   

- Вы с Украины? О-о! – глаза его заблестели и радостная восторженная улыбка полетела мне навстречу. С Украины?! О-о!! Мы тоже – лидеры по коррупции! У нас триста министров. Триста!  И у всех дети – в Европе, Америке, все в университетах. И семьи у них, не считая друзей, - хозяин кафе оглянулся, как будто именно численность кланов и была компроматом, - семьи-то большие. Вот и дай. Все – с половины. У меня – половину дохода берет местный, берет со всех. И у него – тоже – муниципальный, а там – районный, а там – областной. А тут еще эти приезжие: китайцы, индусы, кстати, и европейцев немало. Все – с половины. Зам. министра. министр, премьер, президент. А меньше – никак.     Власть -  восемь уровней – сплошная коррупция. Любой вопрос – дай. Видели у нас полицейские участки? Доты, дзоты, колючая проволока?

 – Да, было, по трассе. Но это же, гид сказал, против этих, «тигров», террористов?...

Хозяин глянул, как руппией одарил.

 – Попомните мое слово. Бунт. Путч. Сквэа, майдан по-вашему. Вот чего они бояться больше любых экстремистов. Народ дошел. «Как нам обрыдли ихни пыки…»

Он ругал власть и приезжих, плавно переходя к народу местному, мирному, наивному, который слишком разнежен, заласкан райской природой, слишком  ленив,  слишком заражён буддийской аскезой, покорностью карме и непротивлением, что ни о каком майдане здесь и речи быть не может.

- У нас, в Италии,  их бы моментально, на второй же день… Я здесь уже больше двадцати лет, жена – ланкийка, а все никак не привыкну…

Он поливал и «верхи» и «низы», не забывая улыбаться мне, как клиенту, проявляя похвальную для сферы услуг осведомленность в наших, украинских делах. А я молча кивал, прожевывая, запивая, и не думал о том, чего в этой тираде больше: правды, коммерции или так – ни к чему не обязывающей болтовни. На сексота вроде не похож…

4

Я ни разу не слышал, чтобы ланкийцы говорили о северном соседе, то есть об индусах, наче про москалив. А услышать почему-то хотелось. Наглые, мол, арапистые… Когда-то в Туркмении при мне так поливали  узбеков, в Белоруссии - поляков, в Китае - японцев…

Собственно, ну и что? Вполне мог за две недели турпоездки и не уловить. Не думаю, что они так уж от нас отличаются.

Хотя до сих пор мне казалось, что чище, застенчивей, бесхитростней и доброжелательнее индусов и не бывает вовсе.

Короче, засомневался. И погряз бы в сомнениях, когда б не улыбка. Улыбка индусская…

Ах, нету подобной на всем белом свете! Ни тени косоглазого заискивания и техасского самодовольства, коварства правоверных и негроидной развязности, панибратской харизмы наших лидеров и … Господи, чего в ней только нет! А есть – свет не небесный…  

Впервые я увидел ее в 1974 г. в Москве в Кремлевском дворце съездов. Увидел и понял: врут индийские фильмы - кино, «юпитера», актерская слава прямо противопоказаны ей, настоящей.

А было так. На втором акте «Аиды» я уснул; в антракте меня растолкали и мы – киевские студенты-экскурсанты – побежали в огромное дворцовое фойе, где давали апельсины, конфеты «Суфле» и пиво «Золотой колос», занялись в нескольких местах  и, стоя в очередях, следили, какая идет быстрее, чтобы успеть везде и отовариться каждому. Тут я и увидел индуса, - смуглого, высокого, стройного, в светлой чалме, но европейском костюме, с фирменным  благородно закругленным кончиком носа и бархатными очами. Он стоял немного впереди и двигался вместе с очередью за «Суфле», отличаясь от окружающего народа скорее даже не чалмой, а выражением лица, да - улыбкой  - слегка удивленной, детской и благостной. И какой-то еще?!

(У Будды я такой не видел. Собственно, тогда – в 1974 - я и Будды-то не видал. Не говоря уже об улыбке Христовой. Эта же… У нас такую можно получить, - я, конечно, не уверен, но попытаться можно, - от скрещивания юригагаринской с княземышкинской… Она приковала меня. И я все поглядывал на индуса, наблюдал за ним, ловил…)  

Далее произошло вот что. Или же его отвлекли, или сам он отвлекся и в результате как то вышел, выпал из очереди, потерял за кем стоял и поначалу, наверное, значения этому не придал, продолжая двигаться рядышком, но не тут-то было, народ стоял твердо, держась за того, за кем занимал, тем более, что суфле вот-вот должно было закончиться, было ясно, его не могло хватить на весь  Дворец съездов. Народ двигался, брал, сколько давали в одни руки, косился на него, но вперед себя не пускал, думая, наверное, вот, лох. А с другой стороны, чего лезет, мало им суфля своего, индусского?!

Впрочем, индус и не лез. Он постоял-постоял и как раз, когда мы подходили – ребята успели уже взять и пиво, и апельсины, и сюда успели как раз, как моя, как наша очередь подошла! – он постоял у прилавка и отошел. И вид у него был тот же, только улыбка – по-прежнему детская и благостная – стала еще деликатнее. 

5  

А еще можно сказать так: райская улыбка, то есть расцвеченная, размноженная в многодетных ланкийских семьях: в голопузой детворе, прибегавшей ко мне попрошайничать, и в старших – лучезарных юношах и лучистых девушках,  и в женщинах: матерях и хозяйках, улыбавшихся мне из кухонь, без отрыва от домашней работы, - все они мгновенно хорошели, женщины – молодели, подростки казались юношами, девчонки – кокетливей и жеманнее, и что удивительно – почти такие же  - детские - осеняли и стариков и старух, только, может, чуть жалостнее…

6

На Цейлон я летел 22 ноября 2004 года, в ночь после второго тура, и волновался в общем-то в меру – «Конечно, победим. Наш должен пройти. И Мороз за нас, и Кинах, коммунисты разделились...»

 А в Дубае меня догнал звонок:

-                   Что думаешь делать? – я не сразу узнал юркин голос.

-                   А что?

-                   Ты что - не смотришь?! Они объявили Януковича! Надо идти на Майдан.

-                   Но я в Дубае –  лечу на Цейлон, на отдых.

-                   А-а...  Надо идти. – и отключился.

Я не сразу понял – зачем идти. А когда понял, набрал его и стал отговаривать, убеждать, что это опасно, что они – власть – сволочи, и способны на все ...

-                   Не ходи, Юра! Зачем?!

-                   Это не мой выбор. Я отговаривал. Дочка идет. Я должен быть рядом. Я должен быть рядом, – повторил.

И я увидел серую, пасмурную площадь, холод и тоску ожидания,  слухи, слухи, сумерки – и вдруг – сверху с Михайловской, Софиевской, и с Институтской, и оттуда – от Европейской по Крещатику -  щиты и шлемы оцепления.  Вот она – серо-камуфляжая масса, - наползает, шевелится. Я ощутил горечь обмана и страх за детей. И «лопатки» и «разогнать», «боекомплект» и «спецназ», а там – и Баку и Тбилиси, Вильнюс и  Москва вторглись в мои мозги омоном или титаном; я стал названивать домой и строго-настрого, взял слово, потребовал – ни в коем случае!

Туда – ни в коем..! И друзьям! Всем! Скажи! Обещайте!

Я увидел то, о чем позже скажут: «Было действительно тяжело.» А я укатил. Уехал. И ждал, не сдавал, не менял пока билеты обратно. Может еще, как-то само собой рассосется… Ждал.

Так началось мое активное неучастие в событиях. С ежедневными звонками домой, с отслеживанием выпусков Би-Би-Си,  и особенно  - оранжевой строки новостей, бегущей на английском быстрее моего перевода, отчего приходилось ждать повтора и пробовать снова и снова. В последнем отеле, на южной оконечности острова, где по ТВ были только местные каналы – я приходил к Дайа Перера – главному менеджеру, впитавшему лучшие качества британской колониальной системы, и этот джентльмен вручал мне «Геральд Трибьюн» и пересказывал то, что видел в «Новостях», сочувствовал.

Жив ли он? Отель оказался на первой линии, на передовой…

7

Нас по-прежнему любят арабы и индусы. Хотя пора бы и разлюбить.

Мурло советского и практически неотличимого от него – постсоветского новика, каким бы «новым русским» (или «новым украинцем») его не называли – мурло это все то же, но еще наглее, беспардоннее. Собственно, а почему должно быть иначе? Вся история наша, особенно век двадцатый, сплошной эксперимент.

Впрочем, нет, это не любовь, скорее, сочувствие… И почему я решил, что любят? Улыбаются? Так они – ланкийцы - всем улыбаются – нация такая, ласковая, улыбчивая.  Кстати, «Шри Ланка» в переводе со старофингальского и есть – «широкая улыбка». Правда,  Д-р Точибаланда, известный шриланколог, возводит название острова к источникам 10-12 тысячелетия до н.э.: в переводе с протошумерского  «Зри Ланакай» – означает  «кушайте, улыбаясь!». Разве не одно и то же?

Глядя на смуглые лица островитян, озаряемые то здесь, то там, яркой, белозубой, как в рекламе «блендамеда» - но не приторной, не коварной, а бесхитростной, детской улыбкой, сверкающий то здесь, то там, - глядя на эти вспышки, я чувствовал себя, во-первых, среди своих. Во-вторых, «белым» человеком. И, в-третьих, - на сцене, под софитами, помахивая и улыбаясь своим фанатам. Если же без понтов – от таких улыбок как не улыбнуться в ответ? Как не стараться опередить - своей, сердечной и ласковой? А это, поверьте – непростая задача, когда еще издали, метров чуть не за 250 ранним утром появляется он на берегу и приветствует, размахивая зубной щеткой, и  начинает скалиться, всем своим видом подчеркивая: - Какое же сегодня волшебное утро, мистер, не правда ли?! 

8

Раннее утро. Я вышел на берег, уходящий вдаль, - направо и налево, - и присел на прохладный песок, вдыхая и рассматривая мир. Солнце еще не взошло. Вот-вот.  Все будто замерло, и только длинные волны вытянулись вдоль берега и медленно-медленно наползают.

На кромке рифа – метрах примерно в ста от берега, волна приподнимается, накатывает на низовик, нависает и движется к берегу, бычась, пенясь и валясь. Пауза между волнами дольше и строка многосложнее, нежели чем у гекзаметра морского.  Океан.

Волна заходит далеко, шипя и пузырясь, большей частью уходя в песок. А то, что осталось, нехотя отступает обратно, дожидаясь новой, подкатывающей.  Волны  идут шеренгами, или лучше сказать – цепями, словно каппелевцы или омоновцы, но берег их не боится,  выстрелы не звучат. В ответ негромко шумят пальмы. 

Навстречу волнам сначала выходит полоса пляжа, неширокая,  метров двадцати-тридцати, затем - линия рыбацких поселений (еще метров шестьдесят-сто), а также отелей с фасадами, выходящими на  узкое прибрежное шоссе;  за ним – по другую сторону – всевозможные лавочки, магазинчики, кафешки (в два или три ряда, не далее как в 120 – 150 метрах от берега), следом –  старая железная дорога, не прямая, но рабочая, по которой позже пойдут облупленные электрички.

Там, за линией «железки», на расстоянии примерно 250 м от берега начинается подъем на холмы, в меру застроенные одноэтажными домиками.

Зона полного разрушения в результате цунами 26 декабря 2004 г. и составила 250 м. Запомним эту цифру. 

9

«Голову старика» резчик демонстрировал молча. Встал на скамеечку, поднял ее, словно факел. Я смотрел снизу-вверх, с любопытством, – а старик, напротив, - свысока, надменно, чуть не с презрением. Мастер опустил ее к полу - и лицо старика приобрело выражение ироничное, насмешливое, кокетливое.  Наконец, поставил вровень, глаза в глаза (вот она - идея срединности) – и старик ушел в себя, являя равновесие и равноудаленность, и легкая тень спокойной улыбки, нет, даже не улыбки, а ровной благожелательности, безмятежности, прикрывала дверку в иной мир, в иную эпоху.

Сколько еще смыслов я увижу в нем? 500 – как воплощений Будды? Или достаточно этих – трех?  Я дивился увиденному, а перед глазами  стоял «Мейерхольд» работы Владимира Филатова, тоже живой, меняющийся, но совсем другой, о котором ниже…  

Генри – резчик по дереву. Маленький, чем-то похожий на священника из «Пятого элемента». А вот чем – живенький, худенький, глаза блестят, и поболтать за работой не прочь.

А глазки блестят от арака, местной самогонки. Он бегает домой, здесь недалеко, метрах в 80 от берега, хлебнет – и сюда. А может, и не только арак. «Травка» – натуральная, если знать меру, но...» Видимо, из-за этого «но...» и сам ганджой не балуется, и мне не предлагает. Работать надо. Трое  взрослых детей – от 16 до 23 – деньги нужны на учебу.

-                   У нас курят для кайфа, а у вас, в Европе,  - из-за проблем. Оно и понятно – живете сепарейтед, дети отдельно, старики сами. Хэпибёзды, Хэпиньюеа – два звонка в год. А почему? Коляски! Вы возите детей в колясках, а наши женщины носят, прижимая к груди, и спим мы с детьми в одной комнате, много детей!

-                   У нас женщина зависит от мужа. Я был в Европе, у меня брат в Швеции. «Представляешь, говорит, я не могу ударить жену! Она тут же – в полицию?!»

-                   У нас жена знает свое место – муж работает и кормит семью – жена благодарна – не корит, не пилит – и я свободен! Я не режу этих слонов, будд  и прочую попсу сувенирную – я свободен в своем творчестве, я делаю – свое, и меня покупают. Вот и ты зашел ко мне.

Генри сидит на полу и режет, поглядывая на меня снизу-вверх, улыбаясь. Стул он уступил мне и потому взгляд, хитренькие глазки его полны иронией.

-                   У меня покупают одну, ну, две работы. Значит – за день и нужно сделать столько же. Не больше, не больше! Это у вас все – фаст-фаст (быстро-быстро – англ.) Нам незачем торопиться. Ведь мы – в раю...

Может,  с тех, кто живет в раю, особый спрос? Помните, как Михаил Сергеевич Горбачев позавидовал нам, киевлянам?  Хорошо, мол, вам, южанам, тепло!... Весело сказал, и люди вокруг подумали: пошутил. Засмеялись в ответ.

Приезжал он, помниться, в 1986, как раз накануне Чернобыля…

10

Цунами 26 декабря 2004 унесло более миллиона жизней.

                                                                                                                          Из газет

Сколько ж, выходит, промчалось над нами?

«Добрая» сотня цейлонских цунами.

Черная…

                   Каждая  - по миллиону.

Ну-ка, жиды, становитесь в колонну!

Следом – кацапы, хохлы, татарва…

Что нам цунами, коль память жива…

11

Конструкция  рыбацкого катамарана проста. Лодка, этакий пяти-семиметровый  банан – борта ее сужаются кверху, отчего в поперечном разрезе она напоминает кувшин с узким горлом, а в продольном – правильно! – снова улыбку. Особую устойчивость катамарана, непотопляемость и оптимизм обеспечивает противовес - обычное бревно, немного короче лодки, часто изогнутое концами вниз. К лодке крепится двумя упругими дугообразными коромыслами. На этих дугах -  поперечины с натянутой сетью – люлька, гостевое место.

- Туморой виль би ё плейс! – засмеялся Нишанта, мой френд. – Хочешь, завтра покатаем?

Мы договорились, я выдал аванс. И поутру с десяток, наверное, пацанов, погрузив меня в люльку, принялись ловить волну, чтобы перебраться за риф. До рифовой кромки волны катамарану не страшны, а здесь, разбиваясь,  волна приподнимается, заворачивается предыдущей и пугает,  грозит опрокинуть, перевернуть.

Пацаны суетились вовсю. Старшие выгребали, стремясь поставить лодку носом к волне, а ее разворачивало и при бортовой качке заливало водой. Мы отплыли довольно далеко, команда старалась, но, несмотря на узкое «горло», а может и по другим причинам, лодка тяжелела на глазах, пацаны не справлялись, один уронил весло, а тут как раз показалась особенно большая волна. Она пенилась еще до рифа и пацаны, побросав весла, кинулись в воду, крича мне, махая: «прыгай! прыгай! прыгай!»

Я упал в воду, - как был, в сандалиях, в одежде, в панаме, - и тут нас накрыла Волна, потащила, и если бы я зазевался, не прыгнул – быть бы мне под катамараном. Я вынырнул, глотнул воздуха и вовремя оглянулся: перевернутый катамаран несло на меня новой ВОЛНОЙ, еще большей, и нырнув, оказавшись в низовом обратном течении, мгновенно усек, «черт, догонит!» -  и лихорадочно загреб вбок, спасаясь от остатков кораблекрушения. До берега была не близко, низовик тянул обратно, и пока я догреб, - выбился из сил; добравшись до берега, сидел на песке, отдышивался, искал глазами потерянную панаму. Я приходил в себя, а в глазах у меня  висел катамаран, надо мной, просвеченный слепящим светом, перевернутый, огромный, добивающий неопытного пассажира – меня! И я понял – волны сами по себе не страшны, а страшны наполненные лодками и кораблями, тонущими, переворачивающимися, догоняющими тебя, нависающими и падающими сверху, когда силясь выбраться, глотнуть воздуха…

Я искал панаму. Команда весело тянула, ворочала у берега лодку, пытаясь перевернуть...

12

Йогин Свами – на улицах, в храме:

-                   Большая волна! Большая волна!

Он не знал слова такого - «цунами»...

Но ведал - идет

Волна – сатана...

Стена

Такого большого плача.

Стена – война!

- Господи!

 Ей ничего не значит!

Зачем она?

Зачем  Тебе чистые души

Твоих рыбарей – моих рыбарей?

Зачем Ты простенький рай разрушил?

И сыновей, и дочерей

Забрал у Нишанты, оставив Нишанту...

Господи! Разве не Ты говорил?

Разве Тебе Нишанту не жалко?

Господи Иисусе? Дева Мария?...

А море накатывало, накатывало, шелестя и расслабляя, разгоняя сердечную тоску, тревогу  и каждой волной, как я понял теперь, извиняясь, моля о прощении за те давние, забытые –  почитай полвека прошло, - за мифические уже цунами.

Я вспоминаю вас, встреченных мною на побережье: ланкийских детей и женщин, рыбаков и попрошаек, резчика Генри, и хозяина кафе, и менеджера Дайя Перера и туристов: стариков, парочки в свадебном путешествии, мамаши с детьми,  - я вспоминаю, и память моя сразу фиксирует метры: от моря  - до лодки, до домика, лавочки, повозки или «тук-тука» - трехколесного мотоцикла, или битком набитого автобуса, или такого же обшарпанного, безоконного как в достопамятные девяностые вагона, – и эти метры, расстояние до береговой черты, измеряемое в жизнях, отбирает надежду, и просишь, чтобы не было его там в тот страшный час… Но как просить обо всех?

Метры, как  рентгены – чем ближе, тем страшней…

Потому наверное, и реквием начну с рыбаков, с тех, кто ближе всего, с его – моря – детей.

13

- Помнишь меня? – он подошел и засмеялся, заулыбался широко, белозубо. – Я вчера тянул сеть, - он показал, как, - а ты делал фото.

- Конечно, помню! – соврал я, чтобы не обидеть. Там их тянуло чуть не полсотни. – Конечно, помню. Хороший был улов! Да-а!  

Улов был богат. Это чувствовалось по всему: и тянувших было особенно много – женщин, детей, стариков; суетились перекупщики, подтягивались туристы. Сеть вытащили на берег. Тут же ее окружила толпа.  И деловой (староста?) приступил к сортировке. Он успевал кругом – и нахваливать товар, посмеиваясь азартно, но строго, и добавлять деньги в пачку, которую не выпускал из рук. Рыбу делили по размеру и по видам, разбрасывая на кучки, и тут же торговали, пока не продали наиболее ценное.  Но и в остатке  было немало. И тогда уже к нему потянулись тянувшие сеть, получая по две, по три, а кому и по четыре рыбки. Уходили довольные. Староста рассчитал толково. Так что хватило и двум калекам. Наконец, он собрал рыбаков, и что-то обсуждая скороговоркой, роздал часть пачки. На месте дележа осталась одна несчастная рыбка. «Пойзен, - ядовитая, - пояснили туристам, - ее даже собаки не едят. Рыбка же была занятная: толстенькая, с губами и глазами навыкат, гребень фиолетово-пурпурный, хвост волнистый – а чешуя – золотая! Золотая рыбка! И дышала тяжело, как в сказке. Трогать боялись, пока не прибежал какой-то малыш, схватил за хвост и зашвырнул в море. И, кажется, ничего не выпросил для себя.

14

Старику улыбнулось счастье. Тысячу, а может – миллион раз закидывал он невод – и что, - еле-еле – на землянку, корыто, да старуху – еле-еле на жизнь и хватало. А тут – золотая, волшебная! Проси, говорит! - и улыбается жемчужно, бриллиантово! 

Сказку о рыбаке и рыбке я помню с самого раннего детства. Когда более всего запоминается море: тихое сначала, потом – бурное, а в конце – страшное, ужасное, во гневе.

«Какая жадная!» - говорили  о старухе взрослые. А я уже тогда считал, что она просто глупая; если б была поумнее, остановилась бы вовремя: на боярыне, или на царице. А то захотела : «На посылках!...» Кто же такое допустит?!

Притчу о Золотом Рыбе и здесь, на острове, иные читают, как поругание алчности. Местные китайцы видят в поведении старухи еще больший грех – самый страшный грех, наказуемый уничтожением всего рода преступника – грех, именуемый «неследование своей колее». Именно по этой причине Золотой Рыбодракон пожирает вначале старуху, потом – старика, а в конце  - и все село и весь многострадальный остров. Так мне объяснили в китайском турагенстве. Рядом же – в индийской турфирме пожали плечами: «Что Вы! Все как раз наоборот!  В буддистской традиции аморальность старухи уравновешивается высокой моралью Золотого Рыба – Йогина, который медитирует, созерцая отвратительный объект – поведение старухи. При этом акцент переносится с негатива на позитив, то есть мораль притчи видят не в поругании, а в том, что созерцая духовную мерзость, Йогин очищает себя, приближая Нирвану.»

Один московский режиссер-русофил признавался:

- А я, знаете ли, всегда поражаюсь, сочувствую и учусь у старика. Рыбак  ведь получает от моря не сколько хочет, а сколько дают, сколько пошлется в невод – вот откуда сдержанность. Он не шибко и рад такому фарту, он будто знает к чему это приведет. В таких рыбарях, дважды умудренных – и самим характером промысла и продолжительностью профессионального и жизненного опыта – в таких стариках у моря и ищет Господь пророков и апостолов, медиаторов между золотой рыбкой, олицетворяющей божественное, и старухой – земное, народ…

В современной державнической трактовке намек этой сказки звучит так: «Нельзя, мол, немолодой женщине низкого происхождения давать власть».  Впрочем, для сего вывода имеется столько примеров из жизни, что и сказка не нужна.

Женщины, понятно, протестуют: – При чем здесь пол. Проблему пола и власти автор снимает: золрыбка, заметьте, сама не мужескаго полу, а власть ей дана, чай, не кухарка -  владычица морская! Дело не в половой принадлежности, и даже не  в социальной жадности, а в том, что старуха сразу хочет всё – а получает старое корыто. Ее наказывают не столько за жадность, сколько за темп, за ускорение и перестройку, проведенные в шоковые сроки. Она даже не успевает насладиться, даже «понадкусувать» - вот грех! Грех безумного расточительства, ресурсообжорства. Природа, что вполне естественно, не терпит таких вывертов.

Конечно, старуха – редкая сволочь.

Но я ни разу не слышал, чтобы ответственность, хотя бы частично, возлагалась и на золотую рыбку. Хотя бы отчасти. А ведь если разобраться, именно она исполняет ничем не мотивированные, если хотите – не заработанные желания старухи, и тем самым потакает ей и провоцирует.

Объясняя поведение золрыбки, иной готов возразить, что она-де, каждый раз надеется на скромность старухи и это подтверждается ее недовольством – нарастающим волнением и бурлением морским. Она, как бог – трижды уступает старой революционерке, требующей революционного изменения ее социального статуса, проявляя при этом истинно божественное долготерпение. Золотая рыбка учит, и для этого доводит притчу до логического конца.

И все же… Есть что-то в ЗР-стратегии от «кошелька на веревочке». Надо ли так издеваться над человеком? Не лучше ли было сразу отрезать, после первой же просьбы?

А вы говорите – счастье улыбнулось?! Впрочем, может и так: помнят о них – о рыбке и море, о старухе и старике – и дети и взрослые всех рас и народов, - весь мир помнит о них, - разве это не счастье?!


Відкрити

С.Черепанов. Цейлон улыбается, часть вторая

15

Увидеть Землю…

Для этого совсем необязательно быть космонавтом. Собственно, оттуда и не видно ничего. Гладь, ни цунами, ни революций. Космонавты, а равно и герои вообще - надмирны. Поэтому лучше всего оставаться обыкновенным человеком, с какой угодно буквы, лучше с маленькой, дабы не конкурировать с Богом.

Путешественник, рожденный за «железным занавесом», безусловная находка, как для Творца, так и для  лукавого. Ему интересно все – и подчас отнюдь не в силу уникальности предмета, искомой достопримечательности, сколько по причине твердой неуверенности в завтрашнем дне. Вдруг лавочку прикроют, дверку захлопнут… А вдруг не хватит заплатить за перевес?...

С возрастом прибавляется еще и возрастное: а взойду ли? и как перенесу? и не схватит ли, не дай бог, по дороге? а то еще –  не помру ли я на этой мулатке?  - сомнения,  столь характерные для категории «зрелых метеористов».

Опять же – революции.                                               

И потому они - мы понимаем – надо спешить!

Потому и ползет по всему свету, толкаясь и подпрыгивая от нетерпения, спешит блошиная раса, ласково именуемая «раша». 

16

Написать об улыбке я мечтаю давно. Лет тридцать, если не больше. С самого раннего детства я был обласкан, рос в любви и заботе, и великое множество улыбок отразилось в моем сердце.

И мамины, и бабушкины, обожающие и хранящие, и гордые дедушкины – на церемониях вручения золотой медали и красного диплома, и папины – поощряющие хороший пас или изящную шахматную комбинацию, а еще – россыпью – улыбки родных, и друзей, и девушек, и моих студентов, клиентов и партнеров, и читателей на презентациях книжек, и знакомых собачников, а вот и сыночка, двухлетнего, восхищенного паровозом и вагоном, в мае 1986, когда бежали от Чернобыля, а вот – боже, как время летит! – и внучки моей, о которой следует сказать отдельно…

Были, впрочем, и другие, не радостные, слабенькие, последние…

 Мне казалось, я готов уже сесть за стол, приступить к работе, а тут как раз подвернулся тур на Цейлон, место райское во всех отношениях. «Вот здорово! - подумалось мне, - вот тебе и фон, и антураж, и экзотика эдемская, и безмятежность! Где еще писать об улыбке, как не в Раю?!»

17

Как Вы думаете, почему им послано такое испытание, более миллиона погибших? – о. Иннокентий смотрит строго, испытующее, словно видит меня, давнего знакомого, впервые, и сам же отвечает в духе того, что «ложным путем идут, неправильным, и более того!...»  Тут он  поднимает указательный палец вверх, а следовало бы опустить вниз, так как о дьявольских происках заводит он речь – «коварен, коварен антихрист!»

Не за эти ли грехи послано цунами? Не тому богу молятся? Не православные, стало быть – язычники, значит, дьяволу поклоняются?

 Меня тянет в буддистские храмы. Тянет – я понял совсем недавно – не экзотика, не отличное, а общее, родственное. И вера в единого бога, искренняя, бесхитростная. И простой быт буддистов - сродни аскетичным уставам наших монастырей. Благожелательность, учительство, чадолюбие. А гармония с миром и природой?! На память приходит грушевый сад – Бере! – в нашем монастыре в Куремаа, в Эстонии – там вызревают сладчайшие медовые груши размером с дыню?! Чудо, чудо и только!

Кстати, буддистские храмы, в которых я побывал,  расположены не ближе 250 метров от побережья, а далее, и, как правило, на холмах.  Что это? Память о прежних катастрофах? Или божья подсказка праведным детям? 

18

В многодетном   пантеоне индуизма более трех тысяч божеств.

Бог Саман – покровитель горняков и ювелиров - один из них.

- Видите, - это Саман.

Мы остановились на трассе, зашли в обычный сельский двор и водитель указал на фигурку божества в домике, украшенном цветами и цветными бумажными гирляндами. -   Удаянга, мой кум, очень удачливый. У него там, за домом небольшая шахта…

Навстречу нам уже шел, прихрамывая, шахтер, голый,  в каске, в одной набедренной тряпке, всклоченный, изможденный, сжимая кулаки. Руки, ноги, волосы пропылены. Подошел, улыбнулся, вздохнул.

- У меня небольшая шахта, там, за домом, метров 50, не больше. Успех в моем деле, - тут он разжал кулаки – и я увидел камни, гладенькие, разные, - успех зависит только от удачливости. Как говориться, что бог пошлет в невод.  Я нахожу топазы, бериллы, лунный камень и  молюсь, чтобы Будда помог. Я буддист, но Саман любит, чтобы ему помолились и воздали почести отдельно. Много раз Саман мне помог. И я не забываю о нем. Был такой случай. В субботу я принес ему много красивых цветов, возжег благовонные палочки. А ночью, глубокой ночью он разбудил меня и велел спуститься и копать прямо у входа. Я послушался и нашел большой топаз.      

- Вот, - указывает Удаянга, - возьмите эти три камня. Это: агат, а вот – тигровый или кошачий глаз, а этот – яшма. Это очень полезные камни. Очищают три нижние чакры, а также дыхание, укрепляют память, приносят успех во всех делах, включая денежные. Кстати, для укрепления потенции у нас рекомендуют в левом кармане носить постоянно берилл и опал, - он порылся у себя, вынул жменьку, - вот они.  Но их нужно правильно подготовить: очистить и зарядить. Сначала положите их на ночь под проточную воду, а утром, помолясь Саману, вынесите к солнцу и оставьте под солнцем на целый день. Вода заберет плохое, а солнце даст целебную силу. Здесь, - он протянул листок бумаги, -  про это написано.

Я взял инструкцию и камни. Расплатился.

- Значит, Вы – буддист, а верите в силу камней?  

Удаянга задумался. Но ненадолго.

- Нет, - сказал он, - буддисты верят в Единого, в Будду. Но Вы все же попробуйте… 

19

Итак, я решил написать об улыбке. Нет-нет, не об ухмылке отпетого нувориша, не о гримасе-намеке бюрократа на взятку, не о «чи-и-изе!» и не о клоунском «комплименте», хотя к последнему у меня отношение особое.

Об улыбке.

- А вот, солнышко, дедушка пришел! Де-едушка! – ребеночка держат - (интересно, что украинское слово «трымають» - и точнее и образнее!) - деточку приносят на руках, оборачивают ко мне, - Кто пришел? Де-едушка! Кто? А-а?

И так внимательно, глядя во все глаза, внучка моя пятимесячная смотрит и, наконец, узнает, расплывается! – И все кивают: - Да-а! Де-едушка! Да-а!

Ах, вот она, эталонная! Чистейшей воды, ангельского света, милостью полевого цветочка на теплых, бабулиных ручках.

  Какой соблазн написать о ней, богоданной.

Мне всегда казалось, что сохранить, сберечь ее, несмотря на все тяготы и борения, и есть задача всей жизни, задача чрезвычайно трудная, скорее всего – невыполнимая, если бы… Если бы не светочи духа: старцы, юродивые, индийские йоги…

20

Буддисты. Рагуле, Алианджелита, Гаутама. Три храма, три встречи.

 Навстречу шел маленький круглолицый монашек, улыбчивый, непонятного возраста, обманчивого у лилипутов и дурачков. Вокруг него, то забегая, то отставая, кружилась детвора. И вдруг на секунду замерла, разглядывая, как я снимаю обувь.  Рагуле – так звали монашка – что-то негромко, и  мне показалось – невнятно, произнес, дети убежали, а он поманил за собой, повел по храмовой лестнице, заглядывая мне в глаза и улыбаясь.

 Я присматривался.  Приоткрытый рот, вялый – мне на память пришли очкастые, аденоидные пейсатые дети – рот большой,  влажный с беловатостью в углах рта,  речь – простая, довольно логичная, но язык во рту не помещается, и еще вот это: «Nice?! No? Nice?! No?»  – Ведь, хорошо? А? Хорошо?– повторяемое с надеждой и опасливостью, и к тому же чаще, чем следует. «Это мой сад! Я ухаживаю за садом. – повторял он. – Это цветы. Вам нравиться? Да? – похихивая и постанывая, и смотрел на меня вопросительно, прямо в глаза, как смотрят дети или душевнобольные.

Судьба у Рагуле обычная. Семья сельская, многодетная, всех не накормишь. А здесь – воскресная школа, которую закончил, выучился дурачок, десять лет ходил за настоятелем, прошел обучение в Коломбо, вернулся и здесь же преподает.

Найс? Ноу? Найс?Ноу? – повторял он, заглядывая в глаза, и показывал цветник – его цветник, - и пруд, и сад, - - и музей храма – незатейливые, простенькие.   Рагуле улыбался. И мне, и детям, хвостиками бегающими за ним, и цветам в саду, и рыбкам. Он улыбался, убеждая меня в том, что нужно, необходимо нужно молиться за всё, за всех и вся, всех и вся, и особенно за царя-ирода. «Да? Вы согласны?! Ведь, хорошо? А? Хорошо?»

21

Алианджелита – статный юноша 15-ти лет, вдовий сын, третий ребенок, а всего – четверо. Вот и отдала мама в монахи. Он ходит в школу, будет учиться дальше. Лик его светел. И улыбка кроткая, застенчивая. И страшные картины на стенах Храма показывает мне со страхом и осуждением, а в глазах его - не вера, а безусловное знание – было! 

Сюжеты настенной живописи  знакомы. «Исцеление прокаженного», а вот – «Убиение младенца жестоким царем», в центре – «Рождество Будды», и звери идут к нему поклониться и нимб священный над головой.

Любопытны местные «Каин» и «Авель». Последний, благородный раджа, узнав о планах брата убить его – сам отрезает себе голову и приносит брату, дабы избавить того от смертного греха.

 Буддистское Евангелие, как и наше, состоит из баек, глуповатых народных анекдотов, если читать его с позиций воинствующего атеиста, «опустив», как читал, например, Лео Таксиль.

Можно читать с излишним пиететом, поднимая как знамя, как фетиш – тогда оно надменно и напыщенно, как власть.

А вровень? Глаза в глаза? Возможно ли, чтобы молитва была диалогом, беседой? Что же, пасть ниц? Или - на корточках, на коленях? «Стани благоговейно…»?

 Новичку, ступившему на путь веры, необходимо поощрение. Намек. Дуновение присутствия. А может быть – просто улыбка?

Улыбка Будды – это приглашение, это – дверь. Будда зовет туда. Он зовет нас из мира страданий – в мир нирваны.

Иисус же – испытав всю меру страданий здесь, тем не менее поощряет  жить здесь. Я не оговорился. Глубоким заблуждением является тезис о том, что жизнь наша ничтожна, так как греховна и преходяща. Подвиг то – здесь, и наш и Его.  ПотомуОн и являет чудеса здесь,  дает надежду, дарит закон любви – основу счастья и радости в этом мире.

Будда – человек вознесшийся, ставший Богом.

Иисус – Бог, снизошедший к человеку.

Будда и Иисус – два взаимных движения, круговорот человечьего и Божественного...

 Десятки, сотни Будд, спящих и молящихся, в размышлении и нирване. И непременно улыбка. Храмы наполнены благостью, эманацией доброты и покоя. Даже кровавые сюжеты на стенах выполнены в безмятежной манере: композиции статичны, уравновешены, крови много, но как в боевиках – клюквенной…

Вот и наше Евангелие – не кроваво. И светлое Рождество, и успешное бегство, и свадьба в Кане, и чудеса, и проповеди, и Воскресение! Наше Евангелие – радостно, улыбчиво. Убедиться в этом не трудно. Достаточно посетить замечательный музей на Десятинной, первый частный музей украинской иконы, дабы лики святых окружили вас, радуясь неожиданной встрече.  

С хозяином музея, Игорем Понамарчуком, мы когда-то вместе тренировались. Холодный, надменный, походивший на римские статуи то ли точеным торсом, то ли профилем и поворотом гордо посаженной головы.Симпатии он не вызывал. А собственно, чего требовать  от партнера по спаррингу?Боец кунг-фу и должен быть таким – жестким, отстраненным.

Может быть тогда и почувствовал он разницу между ликами Будды в монастырях Шаолиня и Христа на иконах украинского барокко. Там – золотой, а у нас – румяный. Там – царственный. А Наш – патриархальный, сильськый. Улыбаются оба, но по-разному.  Тот – надмирно, а Наш – «наче гостинний Хазяїн», для которого каждый из нас, каждый гость - от Бога. Потому как «Той може і любить усіх, а Наш – кожного!»

 На видном месте, рядом с золотым Буддой в позе медитации – Книга посетителей (красный кожаный переплет, золотой обрез), в которую следует вписать свое имя и сумму в случае, если  вы хоть сколько-нибудь опустили в щель денежного ящика; над ним -  доска с именами наиболее щедрых дарителей – тех, кто пожертвовал храму более 5-ти долларов. В 2004 таких господ  – шестнадцать.

- А один миллионер из Дакоты дал целых 25 долларов! Да! – восторженно докладывает Али, и, словно оправдываясь, добавляет. -  В нашем Храме только два служителя - я и старший. Мы все делаем сами. А пожертвования на еду не тратим - собираем на ремонт.

Мальчик худенький, и старший выглядит не сытым. Я почему-то знаю, что Алианджелита не врет: чудесные ли дарители впечатлили, или учет и контроль, или отсутствие крутых церковных джипов у входа, без которых иные православные соборы уже и представить трудно, или босоногая простота  оранжевого одеяния...

22

А назвать рассказ можно так: «Цейлон улыбается». Потому как такого количества улыбок – ярких, белозубых, а главное - чистых, искренних – я не видел нигде. Разве что ... да! Так! На Майдане. На Нашем Майдане.

О, Майдан!...

Стоило кому-то поскользнуться, не дай бог, упасть, как тут же десятки сочувствующих бросались на помощь. И теплые вещи, и продукты несли майданщикам по велению сердца. Моя семья приютила пятерых тернопольчан, разных по возрасту, но одинаково тихих и все извиняющихся за причиняемые неудобства; они не получали подъемных, а приехали за свои скромные деньги защищать революцию; каждое утро они шли на Майдан, как на вахту, «бо неможливо ж далі терпіти», но это не произносилось, а подразумевалось, «було на похмурих обличчях», и более всего подтверждало их правоту.

  До сих пор войны и революции, как и цунами, были для меня словами ругательными, гибельными, с душком бессмысленной жестокости, для которой лучше всего подходит «Я не знаю зачем и кому это нужно? Кто послал их на смерть недрожавшей рукой?!» – есть такие строчки у Вертинского, о тех же киевских мальчиках, только образца 1917-го. В революциях я видел путч, а в цунами – черную бездонную пучину.  И заметки эти думал поначалу так и выстроить – во взаимном отражении стихий, переводя природные катаклизмы на язык социальных и наоборот:

       «И волна, как война, докатилась до Рая. О волне – о войне - я пишу, замирая...»

23

Как всё обернулось! В тот же день, 26-го декабря 2004 года, я шел утром, ясным солнечным утром, на избирательный участок, и встречные улыбались, поощряя оранжевую ленточку на рукаве. Я шел взволнованный и удовлетворенный тем, что за три недели до переголосования  - а вернулся я домой 7-го - мгновенно включился и смог кое-кого убедить.

Я шел с надеждой, возбужденный и радостный. Нервничал, конечно. Кто знает, что будет? Что нас ждет? Что они еще вытворят?!

А гордость переполняла, - за себя, за семью, что трусливых моих звонков не послушала, за друзей – всех друзей, оказавшихся «нашими», за всех наших киевлян. Я шел с надеждой на высшую справедливость и дышал прерывисто, но уверенно и свободно…

Я шел с надеждой...

А там уже шла волна...

Не эта ли эйфория прошла по Майдану? Прошла и уравняла фарс с обеих сторон. Концепция веры в справедливость модифицировалась в концепцию выбора меньшего зла. И только память хранит то чувство единения, в основе которого -  и уважение и любовь к ближнему.

 «Да! Да! – Именно чувство братской любви! – Я был в Москве в августе 1991, - рассказывал о. Иннокентий, - я стоял в живом кордоне и отношение соратников помню хорошо. Это было уважение, уважение к тем, кто не побоялся, к себе самому. А здесь на Майдане, - другое, больше. Да – это была любовь… Любовь невероятной чистоты, исполненная веры, смелости, страсти.  Я знаю, в моей жизни такого больше не будет. И пусть фоном были политтехнологии, мошенничество и грязь. Но я ощутил, я прикоснулся к чуду. Именно это всеобщее чувство и спасло Киев от кровопролития…»

Он замолчал, задумался. И совсем уже другим голосом, словно отвечая кому-то:

«Да-да, в этом и есть важнейший результат революций, - не в разрешении социальных противоречий – а в этом недолгом чувстве – чувстве всеобщей любви… Так было здорово, так пьянило меня…» 

    24

С антикваром я познакомился накануне отъезда. Рассматривал витрину, а он, поглядывая снизу, наблюдал за мной; наконец, поднялся, и, колыхая животиком, вышел ко мне, пригласил.

В зальчике было сумрачно. Пообвыкнув после яркого солнца, сначала увидел я камни, раковины, золотые, серебряные безделушки, затем – коврики, статуэтки, шкатулки, ящички, мешочки. Работал кондиционер, и я не торопясь переходил от витрины к витрине. Хозяин  следовал за мной, отпирая и запирая, отвечая по необходимости на вопросы, и, наконец, предложил:

- Вот два практически неотличимых цветка. Возьмите.

Я взял. Черные резные бутоны на эбеновых же гладеньких ручках.

 - Это нераспустившиеся цветы лотоса. Ванавасаны, йоги, живущие в джунглях, глубочайшим сосредоточением и медитацией раскрывают их, и восхищенные лунно-белым сиянием цветка, являющего само совершенство, погружаются в нирвану.

Знаете, сколько они стоят? – и упредив мою попытку вернуть, - Ничего, подержите; это любопытно, что Вы почувствуете.

В этот момент его отвлекли. Я же рассматривал бутоны, больше похожие на кувшинки, и ощущал, как ловко, словно два эстрадных микрофона, умещаются они в руках, и остается только решить, в какой же из них петь, то есть молиться…

 - Впрочем, - хозяин вернулся, - мне кажется Вы поймете…Я могу Вам предложить нечто неизмеримо более ценное… У меня для Вас припасены басмы. – произнес он значительно. - Редкие басмы.

 Басмы? В голову полезли краски для волос: хна, басма…

- Это краски?

Антиквар улыбнулся.

- Басмы – это многократно – сотни и тысячи раз пережженные окислы металлов: золота, серебра, ртути… Некоторые йоги, имеющие неограниченный запас времени, только и занимаются тем, что вновь и вновь пережигают басмы.

 - А зачем они? Для чего применяются?

- Не торопитесь. Вы же, наверное, не знаете, что известны пятисот и  более летние басмы, пережженные десятки и сотни тысяч раз, которые, естественно, ценятся очень высоко.

- Но все-таки… Это что – лекарства? Наркотики?

Он покачал головой, вздохнул.

- Я же объясняю, что для старинных, антикварных басм их обычная полезность уже не имеет решающего значения. Проблема состоит в том, что отличить «новоделы» от действительно древних невозможно. Обычно полагаются на порядочность владельца или продавца.

- Так они бесполезны?

Антиквар на секунду задумался.

- Хорошо… У Вас в руках два эбеновых цветка. Совершенно одинаковых, заметьте. Но одному – сто лет, а другому двести семьдесят. Второй и стоит в десять раз дороже. Почему? Два идентичных… Почему? – и, не дождавшись ответа, заключил, -  Время. В них накоплено время. А в басмах – еще и действия. Вы никогда не задумывались, почему особую ценность представляют документы, отражающие эпохальные, переломные события? Плотность действий в единицу времени резко возрастает. И не важно, о чем идет речь – житиях пророков или революциях. Действенное время в чистом виде имеет свою, особую ценность. Иначе бы за них не платили. И хорошие деньги. «Время – деньги.» Верно ведь? А-а…

И он поманил меня за собой, повел по дому, по коридорам.

Дети, глазастые, женщины в разноцветных сари, кивающие с улыбкой, худой красноглазый старик в кресле. Казалось, в доме живет несколько семей. Мы поднялись по лестнице, и антиквар, усадив меня в кресло у резного, инкрустированного перламутром и самоцветами столика, достал из сейфа кованый ларец, повернул два раза ключ, как потом выяснилось – довольно затейливый, открыл крышку и там, на черном бархате нутра я увидел стеклянный цилиндрик со стеклянной же притертою плоскою крышкой. Аптекарский, но без наклейки.

- Это Золотая Семейная Басма Эриханидов  Ей две тысячи семьсот одиннадцать лет. Свами Эриханид 112-ый  приезжает сюда два раза в год, пережигать. Да Вы видели его – старика в кресле. Предание гласит, что она пережжена более 20 миллионов раз! Естественно, она не продается. Я только хранитель. А она хранит мое дело. Вы же понимаете, доверие в бизнесе…

  Басмы я все же не купил. Зато накупил у него кучу безделушек, и эбеновый цветок, не столетний, конечно, но совершенно такой же, хранящий минуты и секунды его магазина, дома и рассказа, а еще – доверие завороженного туриста, такое хрупкое и, может быть, самое ценное  из оставшегося за последний миллион лет, доверие, оскорбленное, выжженное, преданное и распятое тысячи раз, убитое навсегда, и все-таки вновь и вновь – белым лотосом из черной пыли - растущее, приходящее, несмотря на все эти революции и цунами.   

   25

Гаутама… Так звали Будду. И потому имя это особое, истинно монашеское. Юноша об этом знает. И на мое восхищенное «О! Как Будду!» - улыбается с гордостью.

У нас иисусами мальчиков не называют. И Булгаков назвал его – Иешуа. Близко, но все же иначе. Среди моих друзей – два Изи. Один Изяслав, сокращаемый Слава. Другой – Израиль, предпочитающий, чтобы обращались к нему – господин профессор или Израиль Александрович. Тоже далеко. И среди православных монахов имени такого не встречал.

Что же это – пиетет? Стремление подчеркнуть божественное, а не человеческое? Православный церковный календарь отвечает: Не дерзают называть в честь Господа Бога нашего.

Что же, наверное, правильно. Стремление отдалить человека от Бога, возвысить Его над папами, патриархами, правителями объяснимо с позиций укрепления церкви и государства.  А перечитаю Евангелие – другой там Иисус. Близкий и родной Человек…

26

Голова Мейерхольда разделена мастером на левую и правую части. У каждой по одному глазу, уху, по полподбородка, полрта, полноса, пол лба и полшевелюры.

Страдание и вдохновение – две сестры – сведены-склеены по вертикали.

Метод не нов – таков же и Бродский у Церетели. И Воланд у Булгакова. Мы – европейцы – читаем и пишем по горизонтали, делим мир на право и лево. Цейлон, как и Китай – предпочитает вертикаль, делит мир на верх, низ и горизонт – середину. Резчик Генри и скульптор Владимир Филатов близки. Вот только у Генри – есть область покоя и гармонии. Филатов же правдив в конфликте.

В Музее современного искусства (тоже, кстати, частного, посетите непременно, на Подоле, Братская,14)   собраны замечательные работы. Я обхожу – в который раз – голову Мейерхольда и уже физически ощущаю ее отрезанность, отделённость, чуждость простому и телесному миру, как могут быть чужеродны ему интеллигентность и старость. «Голова…», - да не голова, вот она, находка мастера! – а мозг, вылепленный в чертах конкретного исторического лица – морщины-складки-извилины, улыбка и гримаса боли… Лицо-мозг бурлит, как лава, изливаясь из самых глубин, из того интеллектуального и духовного всплеска, пришедшегося на 6 век до Р.Х. – век Заратустры, Конфуция, Лао-цзы, Пифагора, Будды, иудейских пророков изгнания – когда и была осознана великая и трагическая роль человека  – роль избранного среди живого,  изгоняющего самого себя из Рая, погрязшего в сомнениях, мятущегося, полного страха, тоски и сарказма, и, наконец, провидевшего Иисуса, подвиг Его и победу… 

У резчика Генри – есть область покоя и гармонии. Мастер Филатов отрубил голову Мейерхольду не для утешения, он не обещает покоя  - он сжимает  жизнь человека в получасовый акт – именно столько и кружил я вокруг, обходя, приближаясь, всматриваясь, трогая потихоньку металл  ушедшего века – Владимир Филатов сжимает ее до театрального размера, чтобы сказать – жизнь человеческая, то есть жизнь, как творчество, - именно такова, на грани боли. Тогда и творчество – как жизнь… А покой – пожалуйте, в антракте…

27

Что происходит с улыбкой, когда человек боится? То есть, когда смеяться и веселиться надо, а цензор, особенно внутренний, говорит, нет, не говорит, а шепчет, - даже и не шепчет - просто смотрит внимательно, пристально – изнутри.

Новогодний (2008 года) вечер Максима Галкина – изумительного артиста своего дела, талантища удивительного меня опечалил. Всеми фибрами ощущал я присутствие невидимки, который, несмотря на отсутствие глаз и ушей – все видит и слышит, и руки у него длинные, и хватка, если понадобится, мертвая...  Вот и репризы вроде неплохие, неплохие... А должны быть – блестящие! Острые! А если острые нельзя, какие останутся? Правильно – туповатые, бледные.   И читаться будут без куража, то есть еще хуже.  И появятся другие репризы, не смешные, злобные, - об идиоте-азиате и «тормозе» - прибалте, о грузине, который вместо грузинского вина стал - французское... А чего с ними чикаться-панькаться?! Нечего! Учить их надо. Строить... О, вот и дудочка зазвучала, та самая, крысоловья. Тихо-тихохонько поначалу, а мелодия простая, попсовая, въедливая – и пошли, пошли. Па-ашли-и...! Ве-село! - сказано: Весело! Радостно! Свободно пошли! При-танц-овывая!

Вот и Задорнов, - ай, хитрец, - у Галкина на вечере с танца начал и танцем: – Я, - говорит,  - впервые на сцене танцую... – танцем без слов и закончил, а посередке текст дал, неплохой, неплохой, не острый, правда, и без задора, но в целом...

Я не знаю, какова цензура в России. Но я вижу и слышу, я чувствую – под улыбчивой маской – и у Максима и у Михаила – лицо, творческое лицо, испуганное, затаившееся, обмершее, застывшее.

Я переключил на «Вечерний квартал» - и поразился беспределу сатирического полета. Они же ни во что не ставят власть! Это подрыв государственности! Впрочем, со сцены говорили именно то, о чем думал зал, но сдерживался, взвешивая возможные последствия. 

Вот, налицо результат оранжевой революции. И бояться этого не надо. От свежего воздуха еще никому не было плохо.  Россия-матушка, Владимир Владимирович Путин – услышьте  меня! Вашей власти  некого и нечего бояться. Эти сквознячки пожара не раздуют. Пожалейте народ. И нас, соседей, братьев ваших. Дайте свежего! Откройте окна!


Відкрити
Настрій : солнечное

С.Черепанов. Цейлон улыбается, часть третья

28

Статистика утверждает, что более 11 % населения планеты следует отнести к сексуальным меньшинствам. Здесь же, на побережье…

Blue ocean, Blue note, Blue sea, Blue shadow, Blue lagoon...

Нет-нет, конечно, и другие названия имелись у ресторанчиков и кафешек, обращенных столиками к морю, к золотым небесам на закате. Но запомнились именно эти, - то ли ”голубизной”, немужественной близостью к морю и сходством цветовой гаммы, похлюпыванием – блю-блю – в бетонных кубах и конусах волнореза, или же стыдливой предвечерней беседой – одинаково женственной у набегающей волны и у завсегдатаев блю-заведений – с улыбочкой, блудливой, змеящейся, сладенькой, ядовитой, полушепотом и возможно - полупризнанием общего греха (хотя, какой у длинной закатной волны грех?). А может и - совсем напротив, - пируэтами и бесшабашностью сёрферов-смельчаков, оседлавших волну, среди которых также немало лиц иной ориентации, как выяснилось...

   Нет-нет, в Блю Элефанте, я оказался случайно, я и не знал, что за публика собирается здесь, мне понравились фреши, соковые коктейли –  в больших бокалах, недорогие. И обслуживание – мальчишка-половой следит: только допил, сразу бежит: ”Может быть, еще, сэр? А хотите – манго-бананово-лаймо-чего-то еще, - и называет новую, неожиданную смесь, - Очень вкусно!”

Столик мой оказался у самого моря, я увлекся, наблюдая за сёрферами, и не видел, кто собирается за спиной. А когда понял... Собственно, ну и что? Ну, пришла печаль – пришла печаль по имени Алеша...

 Ах, Алеша, Алешенька... Алексей Сергеич. В вузе – стипендиат, лидер факультета. Самый талантливый, первый же фильм -  диплом лауреата. Через год, как пришел на студию - сразу кандидат на главного оператора, сразу, минуя ассистента... Умница, эрудит... А красивый какой! Высокий, стройный, спортивный. Греческий профиль, каштановые кудри, длинные музыкальные пальцы. Женственный, элегантный. Одевался всегда модно, дорого, с иголочки. А как пел, играл на ф-но, на гитаре!  «Я влюбился в него, как в бабу!» - Золотухин - о первой встрече с Высоцким. Случай тот же. Какие девчонки заглядывались!  И человек достойный, деликатный, отзывчивый и щедрый, друг верный, и партнер в делах, какого только желать...

СПИД. Боролся. Пока мог. Пока все не измучились, измаялись. Потомства по понятным причинам не оставил. Были бы внуки...  Вскоре  помер отец.  Мама сама живет. Ходит, за могилками смотрит. Такая судьба.

Прошло без малого четверть века, как он ушел, а я не могу, никак не в силах понять,  зачем добрым, талантливым, интеллигентным, зачем лучшим из нас посылается такое? И неужели все другие достоинства человека не могут перевесить, искупить этот грех?

 «К одному ветхозаветному царю пришли женщины и стали жаловаться на содомию мужей. Царь призвал свое войско и повелел чтобы каждый воин принес голову мужеложца. Семьсот тысяч голов были свалены в гору.

- И это правильно! Эту заразу надо выжигать каленым железом! – заключил о.Иннокентий, отпевавший когда-то и моего Алешку.

- То есть, и Вы бы могли отдать такой приказ?

- Смог бы.

Я переспросил.

 - Да, смог бы.

- А как же закон? А если хоть один – по ошибке, по наговору?   Снова судим, не разобравшись, отбираем то, что не давали, это же…

- Невинных примут как родных. А эти… Может и того, кто Алешу твоего  «наставил на путь истинный», может и его пощадить?! О детях надо думать…»  

 - А вот это – наш фирменный – «Блю фэнтази» – лайм, грейпфрут, ананас, манго, банан  и еще ... но это сикрет! – мальчик заулыбался, радостно, игриво – и поставил передо мной бокал, наполненный до краев. Видимо, второпях он не обтер его как следует, отчего на пластиковой поверхности стола появился золотистый ободок, на который я обратил внимание не сразу.

Я посасывал густой нектар понемногу, стараясь разгадать «сикрет» коктейля. То, казалось - корица,  и жгучая острота перца, горечь полынного «абсента» и даже приторная сладость «травки»– все лезло в голову,  а ответа я не находил. Или не искал, увлекшись закатом и безумными наездниками на длинных волнах, умиротворенный негромким говором прибоя и приглушенной беседой посетителей за соседними столиками. 

Да-да. Спасибо, спасибо...

Все верно. Стол должен быть чистым. Волна пройдет по побережью. Стол будет чистым. Половой прав.

И цензура, и страх – нужны, как без них?

29

«Будьте как птицы небесные!»

Странный совет, воспринимаемый подчас, как призыв к безответственности, как «после нас – хоть потоп». Любопытно, что он близок и буддистской доктрине, но  трактуется своеобразно.

- Наверное, - объяснял Рагуле, - вы заметили, что птицы земные ходят по земле, а птицы небесные – летают по небу?

- Естественно!

- Тогда второй вопрос: чтобы людям ходить по небу, что нужно? 

- Ну-у… Самолет? Парашют?...

- Ха-а! Скажите еще – орбитальную станцию «Мир»! – Рагуле захихикал, - птицы с парашютом!...

- А как?

- А вот так.

Я не успел моргнуть, как монашек встал на голову и засучил пятками в воздухе. 

- Я иду по небу! Я иду по небу! Найс? Ноу? Найс?Ноу? – повторял он,  пританцовывая. Рагуле улыбался. И мне, и детям, тут же прибежавшим к нам, и облакам, и птицам, и солнышку. Он улыбался, убеждая меня в том, что нужно, необходимо нужно время от времени становиться на голову, чтобы научиться ходить вместе с богами по небу.

Лицо его стало краснеть, и он медленно опустил ноги, чуток подождал в позе черепахи, и поднялся.

- Когда стоишь на голове, кажется, всю Землю держишь на плечах. Поэтому и кровь приливает к лицу, потому что и тяжело и стыдно – редко мы думаем о Земле целиком. Только свободно разгуливая по небу, только забросив суету и встав на голову во всех возможных смыслах, и почувствуешь груз ответственности за Землю, как чувствуют его небожители.

А знаете, почему эту позу больше всего любят йоги? А? – Нет-нет, дети – не подсказывайте! Не подсказывайте! Пусть наш гость сам решит. – И вся компания уставилась на меня.

А я не знал ответа. Я пожал плечами и сказал, что не знаю.

- Когда стоишь вверх ногами – небеса радугой улыбаются.  Попробуйте обязательно и вы увидите, какая красота, какая радость молиться за всех, всех и вся, улыбаясь радуге в ответ.

Рагуле замолчал, не прибавив привычной своей присказки, но  я закивал, соглашаясь, обещая непременно попробовать.

30

Облачка на небе стаяли.

Пляжик мягок и шелков.

Соловьи летают стаями, 

Поют на восемь голосов.

И вдруг -  чудесное явление! –

Две радуги на небесах! -

Знамение? – Ну да – ЗНАМЕНИЕ! -

Улыбчивое заверение –

Покоя на Его весах.

Две радуги одновременно – солнечную и лунную – я увидел ранним утром 7 декабря 2004 года, сразу, как только вышел на пляж и пошел по берегу, прощаясь. В три самолет, а тут – чудо, явно в подарок мне, напоследок. Ничего подобного, ни до, ни после я не видел, и потому мне казалось, что все только и должны,  задрав голову,  глазеть, и цикать языком, и вспоминать знамения иные: звезду, и комету, и огненные столбы над Уральскими горами в 1941…

Нет, никакого страха я не испытывал, а глядел заворожённо, забыв, конечно же, встать на голову, как советовал Рагуле. Радости, чудесности хватало и так. И потому я еще шире улыбался в ответ и старался опередить встречных, и радовал пляжных торговцев покупками.

А море ластилось, словно просило прощения…

31

Йогин Свами – на улицах, в храме:

-      Большая волна! Большая волна! 
           Он не знал слова - «цунами»...

    Но ведал – идет...

-  Зачем она?

       

-  Ах, милый, не будьте наивным. 

   А войны?! А революции?! А наркота?! А блуд?!

   Ракеты, сделанные в Украине –

   Упали – тут...

 

   Таков мировой порядок.

   Все в ответе за всех.

   Всегда и везде...

 

   Плачет, рыдает  Нишанта,

   Но слезы иссякнут,

   И сон его будет сладок.

   И улыбнется  Свами – Твоей звезде.

 

 33

Вот и дошла очередь до звезд. Как и рыбаки, работают звезды всю ночь.. И там … и там – огоньки. Рыболовные - на катамаранах – вытянулись в линию на ночном горизонте. Звезды – над ними, разбросаны, рассажены за черными письменными столами, поглядывая вниз, ведут они летописи-дневники.

И только под утро... Орион словно Будда лежит на боку. Лежал. Нет Ориона. Сириус еще пылает. А вот и нет Сириуса. Охранник тушит правый фонарь и направляется к левому. Редеет и рыбацкое ожерелье. Светает. Пора читать молитву и приветствовать Солнце. Пора.

У йогов для этого есть специальное упражнение – «Сурья Намаскар!» - «Здравствуй, солнце!» - комплекс из 12 асан (поз). На первый взгляд асаны простые. Но только – на первый. Важно согласовать правильные движения, ритм, дыхание и мантры – молитвы, произносимые при этом. Я подхожу, очищая сознание. Все как у нас: «Прежде всякого иного дела стани благоговейно...» Наша утренняя молитва и «Сурья...» начинаются с улыбки.

Что происходит с улыбкой, когда человек боится? То есть, когда смеяться и веселиться надо, а цензор, особенно внутренний, говорит, нет, не говорит, а шепчет, - даже и не шепчет - просто смотрит внимательно, пристально – изнутри.

Новогодний (2008) вечер Максима Галкина – изумительного артиста своего дела, талантища удивительного меня опечалил. Всеми фибрами ощущал я присутствие невидимки, который несмотря на отсутствие глаз и ушей – все видит и слышит, и руки у него длинные, и хватка, если понадобится, мертвая...  Вот и репризы вроде неплохие, неплохие... А должны быть – блестящие! Острые! А если острые нельзя, какие останутся? Правильно – туповатые, бледные.   И читаться будут без куража, то есть еще хуже.  И появятся другие репризы, не смешные, злобные, - об идиоте-азиате и «тормозе» - прибалте, грузине, который вместо грузинского вина стал - французское... А чего с ними чикаться-панькаться?! Нечего! Учить их надо. Строить... О, вот и дудочка зазвучала, та самая, крысоловья. Тихо-тихохонько поначалу, а мелодия простая, попсовая, въедливая – и пошли, пошли. Па-ашли-и...! Ве-село! - сказано: Весело! Радостно! Свободно пошли! При-танц-овывая!

Вот и Задорнов, - ай, хитрец, - у Галкина на вечере с танца начал и танцем – я говорит, впервые на сцене танцую – танцем без слов и закончил, а посередке – текст дал, неплохой, неплохой, не острый, правда, и без задора, но в целом...

Я не знаю, какова цензура в России. Но я вижу и слышу, я чувствую – под улыбчивой маской – и у Максима и у Михаила – лицо, творческое лицо, испуганное, затаившееся, обмершее, застывшее.

Я переключил на «Вечерний квартал» - и поразился беспределу сатирического полета. Они же ни во что не ставят власть! Это подрыв государственности! Впрочем, со сцены говорили именно то, о чем думал зал, но сдерживался, взвешивая возможные последствия. 

Вот – налицо – результат оранжевой революции. И бояться этого не надо. От свежего воздуха еще никому не было плохо.  Россия-матушка, Владимир Владимирович Путин – услышьте  меня! Вашей власти  некого и нечего бояться. Эти сквознячки пожара не раздуют. Пожалейте народ. И нас, соседей, братьев ваших. Дайте апцвеньги! Откройте окна!

                     

       Подобно матери, охраняющей свое единственное дитя своей жизнью, воспитывайте в себе такую любовь ко всем существам.

 

            Хорошо платить добром за добро, но платить добром за зло – в этом истинная, высшая жизнь, это благородный  путь.

Буддийская мудрость


Відкрити



Мітки / теги
Александр_Бирштейн :: Александр_Володарский :: Алексей_Курилко :: Анна_Порядинская :: Виктор_Некрасов :: Віта_Пахолок :: Владимир_Спектор :: Вячеслав_Рассыпаев :: Вячеслав_Слисарчук :: Евгений_Черняховский :: журнал_"Радуга" :: Инна_Лесовая :: клуб_"Экслибрис" :: клуб_«Экслибрис» :: Марианна_Гончарова :: Михаил_Юдовский :: Никита_Дубровин :: объявление :: обэриуты :: оголошення :: поезія :: поэзия :: путешествия :: Риталий_Заславский :: рассказ :: рецензия :: Сергей_Черепанов :: стихи :: стихотворения :: Ян_Таксюр

Новини

анонси, повідомлення

Дорогие друзья - читатели журнала "Радуга"!

От Вас зависит, каким быть журналу в 2016 году.

В такое непростое для всех время нам необходима любая Ваша помощь: и словом, и делом.

Просим Вас не забыть подписаться на наш журнал.

Каждого подписчика, пришедшего в редакцию
(ул. Б. Хмельницкого, 51-А), ждёт подарок!

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395.

Пишите нам, мы всё прочтём: rdga1927@gmail.com
Надеемся на плодотворное сотрудничество с Вами!


Передплатіть наш журнал

Подписные индексы:

74420

95025 (льготный, для библиотек)

По вопросам редакционной подписки обращайтесь:

тел. 2397381, 2397395
rdga1927@gmail.com



Школа-студия театра КХАТ
ВСЕМ, кто хочет найти себя, явить миру свои скрытые таланты, научиться красиво говорить, правильно презентовать себя в обществе, преодолеть боязнь публичных выступлений, научиться перевоплощаться в других людей, получить мастер-классы от ведущих актёров  театральной сцены, подготовиться к поступлению в театральные ВУЗы и бесплатно посещать все спектакли уникального театра в Киеве, поможет ШКОЛА - СТУДИЯ ТЕАТРА КХАТ!
Внимание! Объявляется ПЕРВЫЙ набор в Школу-Студию Театра КХАТ! Художественный руководитель курса - актёр Национального академического театра русской драмы им. Леси Украинки, главный режиссёр театра КХАТ, опытный педагог мастерства актёра, заслуженный артист Украины Виктор Кошель. Полная программа обучения включает: первые 3 месяца - подготовительные актёрские курсы, курсовой спектакль в конце первого года обучения, дипломный спектакль в конце второго года обучения, бесплатное посещение всех спектаклей театра, на втором году обучения выход на сцену в спектаклях театра, работа с ведущими мастерами  сцены. Прекратить обучение можно в любой момент, когда вы сочтёте, что получили достаточное количество знаний и навыков. 
Стоимость обучения для подростков и взрослых - 1000 гривен в месяц. До 1 декабря проходит акция для первых 10-ти поступающих скидка - месячный абонемент - 650 гривен. Оплата помесячная. Пробное занятие -150 гривен.

С надеждой на плодотворное сотрудничество Катарина, Виктор и Театр КХАТ :)

Мої Фото

Зміст сторінки

RSS: путешествия
ОБОЗ.ua